Хельга

Адельгейд сегодня с утра ни на работу не вышла, ни в столовой не появилась. Пропала бесследно. После завтрака Хельга зашла в комнату. Открыла шкаф: пусто. Только зажигалка лежит. Снова за­крыла. Посмотрела за окно, на парк, ее там нет, уже нет. Рядом с новыми корпусами остался всего один костер, теперь его не видно, но чувствуется запах паленой бумаги и горелого дерева. И повсюду пепел и бумага, целые листки, клочки с печатным текстом и обрывки писем, написанных от руки, остатки документов; кажется, будто стоит выйти из до­ма — и ступаешь по словам, по именам, идешь по пыли и пеплу и топчешь прошлое, настоящее, будущее.

Она выходит из комнаты. В помещении пансионерок какая-то женщина катается по полу посреди коридора, никому до нее нет дела. Наверху кто-то яростно ссорится. Кругом орут дети. Через открытые окна слышно одновременно и детей из главного дома, которых только что отправили гулять, и тех, кого разместили в новом корпусе. Дети вопят, им не хватает еды, и они чувствуют, как тревожно и страшно тем, кто за ними ухаживает. Крики накатывают волнами, недолгая передышка, а потом они снова нарастают и множатся, несутся отовсюду.

В коридоре, ведущем к кабинетам, ее едва не сшибают с ног два солдата, которые волокут к выходу тяжелый комод. За ними идет Макс Зольман, он уже больше недели руководит перевозкой ящиков, мебели и зеркал. Все уезжает в грузовиках, которые солдаты непрерывно загружают. Машины возвращаются пустыми, их снова заполняют. Ковры, посуда, картины, деревянные панели, красивые статуэтки, тяжелые с виду коробки. Она качает головой. Эсэсовцы, которые прежде бывали внутри только в дни обряда Имянаречения, теперь расхаживают как у себя дома и, опустошая “Хохланд”, словно впускают в него войну. Похоже, уже не имеет значения, внутри они или снаружи, видят их или прячут. Одна из пансионерок, супруга оберштурмфюрера, вчера говорила ей о “явном неуважении”, и это, дол­жно быть, еще усиливает панику среди женщин. Что с ними станет? Куда увозят вещи?

Доктора в кабинете нет, он в родильной палате. Впускает ее и, не поднимая глаз, натягивает хирургические перчатки.

— Слушаю вас, сестра Хельга.

— Герр доктор, сестра Адельгейд ушла. Она вам что-нибудь сказала?

Он будто не слышит ее.

— Сестра Хельга, я прошу вас измерить температуру у всех новорожденных, сначала в палате, потом у тех, кто при матерях. Сестра Барбара вы­явила пневмонию у маленького Вольфганга, сейчас он изолирован.

— Только эпидемии нам и не хватало. — Голос у сестры Хельги слегка дрожит.

— А у фрау Элизе сегодня утром было тридцать девять, я не успел...

— Конечно, доктор.

— У фрау Гудрун начались схватки, как вы зна­е­те, у нее это первые роды. Ближайшие часы пройдут спокойно...

— Я загляну к ней, доктор.

Он шепчет, указывая подбородком на ширму, за которой медсестра расспрашивает пациентку:

— Фрау Илзе. Я надеюсь обойтись без кесарева.

Быстро и озабоченно взглянув на нее, он направляется к ширме. Сестра Хельга скорым шагом выходит из родильной палаты.