Марек

Главное — приладиться, двигаться плавно, беречь силы. Он продолжает шкурить доски, верный темп помогает ему держаться, правая рука скользит будто сама по себе, увлекая за собой все тело. Во всякой работе надо первым делом найти способ полностью влиться в самое свободное, самое естественное движение, тогда и устаешь меньше. Он научился этому в Дахау. Большие деревянные дома, которые он строил своими руками, очень напоминают бараки концлагеря. Такая же деревянная конструкция, та же высота, они такие же симметричные, и пропорции похожие. Стоит ему об этом по­думать, и его размеренные движения сбиваются, он теряет темп. Schneller! — кричит один из подручных унтершарфюрера Заутера.

Зачем все эти бараки, теперь уже восемь? Поначалу он боялся, что их заставят строить новый конц­лагерь. Но так близко к большому красивому дому, полному женщин? И не евреек, нет, с ними хорошо обращаются, они хорошо одеты, их хорошо кормят. Беременные женщины, совсем маленькие дети. Никакой колючей проволоки. Подразделение СС из нескольких человек и заключенные в граж­данской одежде. Спокойная сельская местность. И к тому же деревня совсем рядом. Некоторые здания еще с ле­та заняты немецкими служащими, которые приходят утром и уходят вечером. Другие заполнены бель­ем, продуктами, всякой всячиной. В последнем, в том, где он сейчас работает, поставят хорошие деревянные кровати, здесь уже сложены несколько десятков пухлых матрасов, ничего общего с набитыми раскрошившейся соломой тюфяками в Дахау, от которых несло падалью.

Он вздыхает, движения снова делаются широкими и размеренными. Нет, ни в одном из домов нет ничего похожего на те ужасные трехэтажные нары. И никогда бы их не заставили так тщательно шлифовать полы в бараках концлагеря, и ничего не покрывали бы лаком. И не было бы цветов на окнах в большом доме.

Пьер шкурит пол в другом конце комнаты. Они слышат, как вдалеке переговариваются эсэсовцы. Марек шепчет по-французски:

— Я уйду отсюда. Мне надо найти Ванду и мо­его сына. С тех пор как тогда слег, все время об этом думаю. Я попытаюсь. Пойдешь со мной?

Пьер на мгновение замирает, потом, не поднимая глаз, продолжает работать.

— Немцев везде теснят, — тихо произносит он. — Они проиграют. Скоро. Лучше бы тебе подождать. Думай в первую очередь о себе, о собственной шкуре.

— Я уже год только это и делаю. Думаю о своей шкуре. И о еде. Я больше не хочу так жить. Я хочу спасти своих или умереть.