Министр по вопросам одиночества

“Вот и конец моей карьере” – это была первая мысль, пришедшая намного раньше тревоги за Уильяма. Что ж она за человек такой? Но было очевидно, что после скандала ее репутацию уже не спасти. Она не проверила все как следует, не убедилась в надежности Флетчеров. Надо было направить к ним социальных работников, послать полицию навести справки, но она захотела контролировать весь процесс сама. Присвоить себе все лавры. И теперь первое усыновление – единственное, которое ей удалось организовать, – грозило обернуться чудовищной трагедией.

Муж ей не поверил. Копия Нэнси Лидделл, которую все эти годы прятали в Эксетере? Родители под вымышленными именами? Звучит очень неправдоподобно, согласилась министр… и все же. Зачем Винсенту выдумывать? Его голос в трубке звучал с искренним отчаянием. И разве она не слышала шорох за стеной гостиной Флетчеров? Они сказали, что это кошка, но что, если это была копия, незаконная копия их покойной дочери?

Министр бросилась наверх и стала рыться в документах на прикроватной тумбочке, ища папку, которую принесла домой несколько недель назад. Может, она забрала ее на работу? Оставила в кабинете, чтобы подшить к остальным материалам по “Проекту Сикомор”? Нет, вот эта папка, в самом низу стопки, – подборка газетных вырезок об Артуре Пауэлле. Она внимательно изучала их, готовясь к визиту в “Стрэнджуэйс”. Надо ж было притащить эту жуть в постель, заметил тогда муж.

Министр быстро пролистала самые свежие снимки, возвращаясь к материалам 1964 года, когда Пауэлла судили и признали виновным. Раньше она не обращала внимания на мелкие фотографии родителей Нэнси, но теперь склонилась над ними, внимательно изучая каждую по очереди. И да – в зернистых портретах Кита и Мэри Лидделл она с трудом, но узнала Кеннета и Марджори Флетчер.

Боже. Она застыла на краю матраса, чувствуя, как внезапно похолодело под ней атласное покрывало. Премьер-министр ее убьет… и ребенок, конечно, ребенок в опасности. Сделай же что-нибудь, ругала она себя. Сделай что-нибудь. Vérité Sans Peur.

Она сняла трубку и позвонила в полицию, обрисовав ситуацию как можно более кратко, а потом легла на кровать и закрыла глаза. Видимо, она заснула, потому что ей приснилось, что она снова в сарае своей подруги Беатрис, подначивает ту открыть банку с отравой для слизняков и попробовать гранулы на вкус.

* * *

– Ты уверена, что хочешь это смотреть? – спросил муж, протягивая руку, чтобы выключить телевизор.

– Да, – ответила она. – Нет. Погоди, да.

Конечно, это был главный сюжет в новостях. Она слегка отвернулась, поглядывая на экран краем глаза.

– Получив сообщение о том, что жизнь ребенка в опасности, – говорил диктор, – полиция сегодня провела обыск в доме в тихом тупике Эксетера, где обнаружила целый арсенал ножей, отрезки веревки, полиэтиленовую пленку, большое количество седативного препарата метаквалона и копию мужского пола в возрасте тринадцати лет. Считается, что этот дом принадлежит Киту и Мэри Лидделл, родителям школьницы Нэнси Лидделл, убитой в 1951 году. В прошлом месяце ее убийцу, Артура Пауэлла, казнили, но источники предполагают, что он оставил после себя три копии и что Сильвия Далтон, министр по вопросам одиночества, занималась распределением этих индивидов по семьям в рамках закрытия “Проекта Сикомор”. Хотя полиция хранит молчание по поводу сегодняшнего инцидента, похоже, что Лидделлы, скрывавшиеся под фамилией Флетчер, получили разрешение на усыновление одной из копий.

На экране появились кадры: сам дом, купальня для птиц в саду, окна, занавешенные тюлем. Съемок внутри не было, но министру рассказали о комнате, затянутой пленкой. Полосы крови на кровати, окровавленный нож на полу.

– Они держатся сами по себе, – говорил сосед. – На улице поздороваются, это да, но в гости никогда не позовут. Я у них как-то газонокосилку одолжил, и у нее отвалилось колесо, но никаких претензий они не предъявили.

– Мы видели, как его выносили на носилках, – говорил другой сосед. – Он был в крови, все лицо и шея. Какое же облегчение мы почувствовали, когда узнали, что это не настоящий ребенок!

– Полиция прибыла вовремя, чтобы предотвратить летальный исход, – продолжал диктор, – но копия получила серьезные повреждения. Сильвия Далтон отказалась от комментариев.

Министр застонала и закрыла лицо руками. Муж, сидящий на диване рядом, придвинулся к ней и погладил ее по спине.

– В конце концов тебе все равно придется с ними поговорить, любимая.

* * *

– Мы должны быть во всеоружии, – сказала премьер-министр. – Пресса уже пронюхала, что у Лидделлов есть незаконная копия дочери. Теперь вопрос времени, когда эта история станет достоянием общественности.

Министр растерянно поморгала. Она-то считала, что премьер-министр вызвала ее, чтобы уволить или, по крайней мере, отстранить от работы.

– Это моя вина, – произнесла она, уставившись на бювар на столе премьер-министра и пытаясь найти какой-то смысл в хаосе чернильных пятен. – Всего этого можно было бы избежать, если бы я с самого начала привлекла экспертов.

– Избежать? Вы не могли вернуться в прошлое, чтобы помешать им заказать копию своего погибшего ребенка.

Как будто девочка – самая главная проблема во всей этой безумной истории.

– Что с ней будет? – спросила министр.

– С кем?

– С Нэнси, само собой.

– Понятия не имею. И она не Нэнси, не забывайте.

– Так же, как Уильям не Артур Пауэлл.

– Гм, – только и ответила премьер-министр, теребя розу в вазочке, стоявшей у ее локтя.

– Что это значит?

Премьер-министр развела руками:

– Они выбрали его из-за явно неуравновешенного характера. Им нужен был не ребенок, а… жертва. При этом ни один из достойных кандидатов не проявил ни малейшего интереса. Я думаю, пришло время отказаться от программы переселения.

– Я не могу от нее отказаться, – возразила министр. – Как же дети?

– Возможно, их включат в клиническую программу. Так или иначе, о них позаботятся.

– Позаботятся, – повторила министр.

– Вот именно.

– Мне хотелось бы знать… – начала министр, и премьер-министр вздохнула. – Мне хотелось бы знать, насколько успешным в итоге оказался Проект. Сколько настоящих прорывов в медицине состоялось благодаря нему. Сможем ли мы когда-нибудь оправдать то, во что он нам обошелся.

– Содержать клиники будет намного дешевле, – сказала премьер-министр.

– Я не о деньгах.

Премьер-министр снова вздохнула.

– Медицинские исследования требуют живых подопытных. Вы это знаете. И после чудовищных экспериментов, проводившихся в лагерях во время войны, доктор Роуч предложил альтернативное решение – эксперименты с обладающей сознанием материей, идентичной человеческому телу, но лишенной… ну, назовем это душой.

– Копии ничем не отличаются от нас.

– Совершенно верно – физически они идентичны нам.

Министр на секунду закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, потом выдохнула.

– Я уверена, что генная модификация была бы лучшим решением, – сказала она. – Более гуманным.

– Для некоторых заболеваний это не вариант. – Премьер-министр покосилась на часы. – В любом случае, сейчас надо сосредоточиться на том, как выйти из этой ситуации с наименьшими потерями.

– Я все больше подозреваю, – сказала министр, – что доктор Роуч проводил свои исследования без малейшего контроля.

– Вовсе нет. Почти десять лет он не создавал нового материала.

– Материала?

– Участников испытаний. Воспитанников. Не будем цепляться к словам.

– Но клиническая программа ждет своего часа, правда же? И Роуч продолжал ставить эксперименты на оставшихся детях даже после известия о закрытии приютов! У этого человека комплекс бога!

– Он изменил современную медицину, – парировала премьер-министр.

– А еще он годами жертвовал немалые суммы власть имущим.

– Как и многие другие.

– И какие же чудодейственные лекарства были созданы благодаря Проекту?

– В нескольких областях достигнут значительный прогресс, – отрезала премьер-министр и махнула рукой: тема закрыта. – Теперь что касается инцидента в Эксетере… Тут нам нужно упирать на эмоции. Лидделлы, сломленные горем от потери дочери, предприняли действия, которых никто – никто – не мог предвидеть.

– Они пытали и искалечили тринадцатилетнего ребенка.

– Копию, – поправила премьер-министр.

– Они накачали его седативным и отрезали ему язык. Следующими были бы палец и мочка уха, а потом ему вспороли бы горло, как Нэнси.

– Согласна, ситуация не очень красивая, но…

– Они планировали его убить.

– Можно ли вообще убить копию?

– Что? Их ведь арестуют?

Премьер-министр улыбнулась и склонила голову набок по своей всегдашней привычке.

– Никакого преступления не совершено. Так вот, обычные британские родители столкнулись с невообразимой трагедией…

Министр заметила, что на розе в вазочке сидит тля. Такого же зеленого цвета, как и стебель, почти невидимая.

– На данном этапе очень важно подчеркнуть, что люди – общественность – в полной безопасности.

– Конечно, в безопасности! Дети не представляют ни малейшей угрозы! Это общественность ее представляет! – Министр чувствовала, что ее голос срывается, а лицо заливает краска.

– Я могу на вас положиться, вы ведь справитесь, Сильвия?

Министр смотрела на тлю, сосавшую из розы сок.

– Сильвия?

– Конечно, госпожа премьер-министр.

* * *

На следующий день она сидела перед зеркалом, которое безжалостно демонстрировало, сколько у нее морщин и как поредели короткие темно-русые волосы.

– Я плохо сплю в последнее время, – сказала она, безнадежно кивая на свое отражение.

– Ничего страшного, – утешила ее девушка-гример. – Сейчас поколдуем, и будете свежей, как утренняя роса.

Она принялась за работу, маскируя поры, втирая в кожу плотную основу, сглаживая неровности. Министр ощутила запах ее духов, дешевых и синтетических, а под ними острый мускусный душок кожи. Было нечто глубоко интимное в том, чтобы позволять себя красить – позволять незнакомому человеку прикасаться к твоим губам и векам.

– А в детстве вы именно этим и хотели заниматься? – спросила министр.

– Вообще-то да, – сказала гример, набирая на влажную губку немного тонального крема – Я красила кукол маминой помадой и тенями для век. Разводила страшную грязь, но мама всегда говорила мне, какие они красивые. Какая я умница.

– Кажется, у вас замечательная мама.

– Так и есть.

Министр уселась в свое кресло в студии. Этикетка на блузке колола шею, и ее страшно хотелось оторвать, но камеры уже включились, и интервьюер перешел в наступление:

– Я так понимаю, госпожа министр, вы неоднократно бывали в доме в Эксетере?

– Я действительно бывала у Флетчеров…

– Только они не Флетчеры, верно? – прервал ее журналист. – И мы должны поверить, что вы не подозревали, кто они на самом деле?

– Я не замечала ничего, что могло бы…

– Не говоря уже о копии их убитого ребенка, спрятанной в шкафу!

Министр почесала шею под воротником.

– Я считаю, нельзя упускать из виду, – сказала она, – что мы говорим об обычных британских родителях, которые столкнулись с невообразимой трагедией.

– Не самое удачное начало вашей программы переселения, согласитесь?

Она снова почесала шею, на этот раз сильнее.

– Сломленные горем от потери дочери, Флетчеры – то есть Лидделлы – предприняли действия, которые никто – никто – не мог предвидеть. Но я уверяю вас, что они никогда не представляли опасности для общества.

– Простите, госпожа министр, вы неправильно меня поняли. Дело в том, что, придя в себя, мальчик-копия набросился на них. Киту Лидделлу он расцарапал лицо, а Мэри Лидделл вырвал клок волос. Стоит ли удивляться, что не нашлось желающих взять себе этих созданий?

– Уильям боролся за свою жизнь, – возразила министр, но журналист перебил ее:

– Сколько средств из государственного бюджета ваше ведомство потратило на эту программу?

– У меня нет точных данных, но…

– Тысячи цветных каталогов. Услуги профессиональных фотографов. Ваши поездки по всей стране.

– В этих поездках я встречала множество детей из “Сикомор”, и мне ни разу не грозила никакая опасность. – Что было правдой, несмотря на все ее опасения. Она опять яростно поскребла шею. – Люди должны осознать, что поведенческие отклонения, проявляющиеся у части детей, вызваны бесчеловечным обращением с ними, а вовсе не генетической наследственностью.

Но интервьюер не унимался: общественности нужно опасаться не только детей из “Сикомор”, потому что кто знает, не объявятся ли внезапно какие-нибудь другие нелегальные копии? Без обучения этике, без Дней социализации – не окажутся ли они еще более непредсказуемыми? Разве молодой человек, который подвозил копию Лидделл, не заявил, что она показалась ему очень неуравновешенной особой?

Когда все наконец кончилось, министр нашла гримера и попросила срезать ярлычок с воротничка.

– Вы себя до крови расчесали, – сказала девушка.

– Да? Серьезно?

Она посмотрела на свою руку и увидела под ногтями кровь. Но какое это было облегчение – наконец избавиться от зуда!

Министр сказала Эвансу, что доберется домой сама, и пошла пешком. Мимо череды магазинов – потом аптека, букмекерская контора, парикмахерская, мастерская по ремонту велосипедов – и домов с террасами и широкими эркерами. Несколько человек проводили ее взглядом, видимо узнав, а один мужчина остановился и спросил: она же не собирается на самом деле выпускать на улицы этих малолетних бандитов? Потому что хуже идеи не придумаешь, она что, забыла Фламборо? Спасибо за ваше мнение, сказала она и зашагала дальше, мимо турагентств и фруктовых лавок, мимо химчисток и итальянских ресторанов, мимо зоомагазинов, телевизионных магазинов и банков, пересекла мутную Темзу и наконец добралась до садов Кью.

Пальмовая оранжерея возвышалась стеклянным собором, переливаясь в блеклом предвечернем свете, и когда министр вошла внутрь, ей показалось, что она находится в другом мире. В каком-то цветущем тропическом краю, где шелестят огромные темные листья и благоухают редчайшие цветы. Она потрогала перистый лист пальмы, поникший белый граммофон цветка, причудливые корни баньяна. На стебле бамбука было вырезано кривое сердечко.

Поднявшись по винтовой лестнице, уходящей ввысь, министр увидела арки, поддерживающие всю эту невероятную конструкцию, целые сотни стеклянных панелей у себя над головой. Воздух здесь, наверху, был плотным, влажным и жарким, и она слышала стук капающей воды. Она пошла по узкому балкончику, паря над тропическим лесом, как птица, и разглядывая исчезающие или уже исчезнувшие из дикой природы растения. Побеги и усики пробивались сквозь перила, полные решимости выжить. Мелкие брызги воды попадали ей на лицо и руки, стекла заволокло туманом. Кованое железо было все в потеках ржавчины: металлические розетки, пальметты, хризантемы и даже железная дорожка под ногами словно заразились какой-то неизлечимой болезнью. Ей вспомнилось, что сказал по телевизору сосед Лидделлов: Какое же облегчение мы почувствовали, когда узнали, что это не настоящий ребенок!