Винсент

Было совершенно ясно: мальчик, чью фотографию я нашел в саду, – это наш отец в детстве, а это означало, что он знаменит, поскольку в газетах публиковали фотографии только знаменитых людей. Наверное, он изобретатель, думали мы, или исследователь – пойду пройдусь, может быть, вернусь не скоро, – или он очень, очень богат, потому что деньги делают людей знаменитыми, даже если они сами по себе неинтересные. Или он член парламента и работает на благо страны, как министр по вопросам одиночества. Может, он спас жизнь ребенку – вытащил девочку из горящего дома, пришел на помощь тонущему мальчику, не думая о себе. Может, он художник и рисует горы, скот и домики с соломенными крышами, или же известный музыкант, как Ричард Клайдерман. Мы изучали мальчика на крошечном клочке бумаги с прозрачным масляным пятном на лбу, как будто могли заглянуть прямо ему в голову, в его тайные мысли.

В автобусе мы почувствовали зверский голод. В десять часов мы съели свои дольки яблок и кубики сыра, потом осторожно высыпали на ладони изюм – как странно, что он завернут в вощеную бумагу, а не лежит в привычной голубой пиале. Покончив с перекусом, мы чуть не набросились на сэндвичи, которые приготовила для нас Утренняя мама, но все-таки сдержались. Что-то в этой поездке пробуждало аппетит – ранний подъем и головокружительное ощущение, что мы едем одни, совсем одни, и не просто по делам в деревню, а в большой город за сотни миль от дома. Мы, конечно, нашли в “Книге знаний” статью о Манчестере. Этот город известен во всем мире благодаря своим тканям, а в Африке и Австралии люди называют постельное белье “манчестером”, что показалось нам очень странным: почему никто их не поправит? Мы узнали, что именно там впервые выпустили “роллс-ройс”, хотя теперь его производят в Кру. Это было обидно. А скамьи и алтарные преграды в манчестерском соборе были образцом средневековой резьбы по дереву и не имели аналогов нигде в Европе, но большая их часть погибла во время рождественского авианалета в 1940 году. Тоже обидно. Тем не менее, говорилось в “Книге знаний”, реставрацией занимались самые искусные мастера на севере Англии.

– Наверняка они понаделали копий, – сказал Уильям. – Вряд ли там осталось что-то настоящее.

– Зато копии такие точные, что и не отличишь, – сказал я.

– Возможно, наш отец – один из этих искусных мастеров, – предположил Лоуренс. – Может, именно он после войны помог все восстановить.

Мы представили эту картину: наш отец пробирается среди резных обломков в свете, льющемся сквозь дыры в крыше разбомбленного собора. Рассматривает фрагменты, чтобы определить, что это было. Начинает все заново с новым куском дерева, добывая из него ангелов, розы и странных полузверей-полуптиц. Проголодавшись, отправляется на Гарден-сквер в центре – огромное пустое пространство в самом сердце Манчестера, – разворачивает сэндвичи, которые не съел раньше, потому что знает цену самоконтролю, и сидит с другими мастерами, наслаждаясь солнцем, любуясь клумбами и, вероятно, отвечая на кучу вопросов о своей важной и сложной работе. Может, именно так он и прославился – восстановил нечто ценное, что все считали утраченным.

Мы и сами проявляли способности к работе с деревом. Дневная мама хвалила наши поделки на День рукоделия. Подставку для поваренной книги, держатель для кружек, декоративную козу.

– А вдруг она это не всерьез? – пробормотал Лоуренс. – Просто врала нам, как врала об испытаниях лекарств.

– Готов поспорить, что врала, – сказал Уильям.

– Так что, может, у нас никаких способностей и нет.

Но я вспомнил камею, которую вырезал из мыла, – мой нож с легкостью воссоздал фигуру девочки. Вдруг я унаследовал это от отца? Все было возможно.

Мы мчались в двухэтажном автобусе на уровне верхушек деревьев, с каждой секундой все дальше уезжая от наших матерей, их сказок и их лжи. Мы смотрели вниз на машины и чувствовали себя великанами, а потом откидывались назад и смотрели на небо, проплывающее мимо голубой лентой, потому что в крыше и вправду были окна, как говорили юные леди. Да, все было возможно. Я мечтал, что скоро расскажу Джейн о нашей поездке – об автобусе и о нашем отце, который не только жив, но и знаменит. В тот день после завтрака Утренняя мама достала наши галстуки. Ничего, спрашивали мы друг друга, поправляя узлы на шее, если мы снимем их на время поездки? Никто же не узнает. Но снимать их мы все равно не стали. Старались не мять рубашки. Проверяли и перепроверяли чистоту ногтей, подстриженных маникюрными ножницами, которые детям не игрушка.

Министр и ее шофер встретили нас на автостанции.

– Поскорее, ребята, – сказала она. – Вы опаздываете, и у нас мало времени.

Мы и не заметили, что задержались в пути, и извинились, хотя в этом не было нашей вины, потому что так было вежливо и правильно. Устроившись на заднем сиденье машины, мы поправили друг другу галстуки, чтобы выглядеть прилично. Министр достала из сумочки зеркальце, посмотрелась в него и провела пальцами по своим тонким темно-русым волосам. Я вспомнил, что она ответила, когда я передал ей слова Джейн, что от лекарств мы болеем: это просто шутка, неудачная шутка.

Мы поднялись на холм, пересекли две реки – а может, дважды одну и ту же – и наконец подъехали к замку. Именно это слово вырвалось у нас троих одновременно: замок. Водитель фыркнул, и министр сказала:

– Хватит, Эванс.

Внутри нас встретил высокий широкоплечий мужчина с седыми волнистыми волосами и аккуратными седыми усами. На какой-то жутковатый миг я подумал, что это мистер Уэбб, потому что он мог бы сойти за его близнеца – у него даже руки были такие же огромные, – но когда пригляделся, то понял, что ошибся. Мы последовали за ним по коридору с закрытыми дверями, и он сказал, что у нас полчаса, не больше, и фотографировать нельзя.

– Знаменитостям это не нравится, – прошептал Лоуренс.

Хотя за стеклом в маленькой белой комнате стояли двое мужчин, мы сразу узнали отца. Как он был похож на нас и как мы были похожи на него! У него были наши светло-зеленые глаза, высокие скулы, тонкие ноздри, полные губы и длинные пальцы. Под его бородой угадывалась форма нашей челюсти, и волосы у него вились точно так же, как у нас, и так же ложились вихром, хотя почти полностью поседели. Нам казалось, что мы смотрим в странное зеркало, которое показывает будущее. Сначала он долго молчал и просто смотрел на нас, качая головой.

– Вот они, мистер Пауэлл, – сказала министр. – Как вы и просили.

Тогда он сел, и мы тоже сели, но мужчина позади него остался стоять. Видимо, это был дворецкий – во всяком случае, явно какой-то слуга.

– Полчаса, – сказал он.

Мы поздоровались с отцом, и тот кивнул.

– Как прошел твой день? – спросил я.

Он открыл рот, снова закрыл. Внимательно оглядел каждого из нас по очереди.

– Все это время, – сказал он наконец. – Все эти годы вы были где-то там.

Его голос, наш собственный голос, доносился до нас издалека, как сквозь толщу воды или из темной бельевой трубы.

– Вы хорошие ребята? – спросил он.

Да, ответили мы, наши матери научили нас манерам и объяснили, как важно быть добрыми. Мы рассказали о шариках с семенами для птиц, чтобы они не умерли от голода в снегу, и об уроках этики по четвергам, на которых мы обсуждаем сложные вопросы, чтобы выяснить, как поступать правильно, а как неправильно. Мы всегда моем посуду после еды, сказали мы, заправляем кровати туго, как в больнице, и хвалим икебаны Дневной мамы, намекающие на непостоянство всего сущего и на взаимосвязь между небом, человеком и землей, хотя мы этого до конца не понимаем.

– Ик… что? – спросил он.

– Икебана, – пояснил я. – Это японское искусство составлять букеты.

– Она япошка, что ли?

– Она прочитала об этом в “Женском мире”.

Мы умолчали о лекарствах, которыми матери пичкали нас всю жизнь, и обо всем, что они от нас скрывали. Мы не упомянули и о том, как страшно нам было лежать в своих кроватях в огромном темном доме.

– На Дне социализации мы познакомились с юными леди и расспросили об их увлечениях, – сказал Лоуренс. – Я предложил Диане свой сэндвич с сыром и луком, когда она обнаружила, что ее яйцо по-шотландски – это просто котлета.

– С юными леди надо всегда обращаться вежливо, – отозвался отец. – Обещайте мне это.

Мы кивнули: да, обещаем.

Юные леди – создания легкомысленные, продолжал он. Сами не знают, что у них на уме. Это может привести к опасным и непредвиденным ситуациям. Так что наш долг – оберегать их.

Сидевшая рядом с нами министр поджала губы.

– Я бы предложил Диане свое яйцо по-шотландски, – сказал Уильям, – только я его уже съел.

– Главное, что у тебя были благие намерения. Молодец.

Уильям радостно заулыбался.

Пока отец учил нас правильно обращаться с юными леди, я вспомнил тот день в лесу: Карен всхлипывала у подножия бука, его замшелые корни извивались, словно зеленые змеи, ее одежда была в беспорядке, а руки дрожали. Никаких следов Уильяма – но в то же время все следы его присутствия. Они говорят о соитии.

– Нам снится одна юная леди, – сказал Лоуренс. – Она худая и бледная, с длинными черными волосами, и она бежит среди деревьев.

Что-то промелькнуло в глазах отца, и он перевел взгляд на Лоуренса:

– Снится всем троим?

– Да! Одна и та же девочка, только в моем сне ясный весенний день, а во сне Винсента – ночь, и она спотыкается, а во сне Уильяма – нож и море крови.

Уильям бросил на него сердитый взгляд, и министр явно смутилась, но я понимал, что Лоуренс просто очень хочет понравиться отцу.

– Они изучают наши сны, – продолжал Лоуренс. – Доктор Роуч и его отдел. Особенно кошмары.

– Да? Ну и дела. И она снится вам всем.

– Двадцать минут, – произнес дворецкий, и отец вздрогнул и обернулся со словами: “Не могло пройти уже десять минут”, но дворецкий указал на часы. Когда отец снова повернулся к нам, его глаза потемнели, словно бы от гнева.

– Кто ты? – спросил я.

– В каком смысле?

– Кто ты? – повторил я. – Изобретатель? Музыкант? Искусный ремесленник? Исследователь?

– Никто.

– Но чем ты занимаешься?

– Да так. Очень долго я ничего не делал, но в последнее время распутываю шпагат.

Мы переглянулись. Что это за работа такая? Как его фотография могла попасть в газету? Или он настолько богат, что ему вообще не нужно работать?

– Для почты, – сказал он, как будто это все объясняло. Когда мы не ответили, он прибавил: – Я развязываю и распутываю узлы, пока шпагат не станет гладким, как волос. Тогда люди смогут обвязывать свои посылки. Заворачивать подарки, которые отправляют близким. Шоколад, книги, тальк и тому подобное.

Несколько секунд мы все молчали.

– Как твое сердце? – спросил Лоуренс.

На лице отца отразилось замешательство.

– Нормально. До завтрашнего утра, похоже.

– А что будет завтра утром? – спросил я.

Он издал короткий, вымученный смешок.

– Узел, который я не могу распутать.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – предложила министр, но, похоже, ей ничего не приходило в голову.

Мы сидели и слушали, как за перегородкой тикают часы, каждая секунда будто постукивала по стеклу.

– Десять минут, – произнес дворецкий.

– Это мухлеж! – возмутился отец. – Вы перевели стрелки! Ребята, вы видели, как он переводил стрелки?

Казалось, он хотел, чтобы мы сказали: да, мы видели, как дворецкий потянулся и сдвинул время на часах. Разве это возможно? Неужели мы просто не обратили внимания? Даже министр посмотрела на свои наручные часы – но нет. Нет.

Мы с братьями покачали головой.

Отец вздохнул и опустил глаза, разглядывая свои ногти. На правой руке они были длиннее – наверное, для того, чтобы ослаблять узлы. Я вспомнил потрескавшийся портрет над нашей лестницей, на котором отец положил руку на голову сына.

Он спросил, к чему у нас есть способности и кем мы хотим стать, когда вырастем. Уильям сказал, что хорошо играет в крикет, так что, может быть, однажды будет играть за сборную Англии. Кто знает, отозвался отец, он и сам когда-то неплохо играл в крикет, и, наверное, Уильям унаследовал его талант. На самом деле, продолжал он, было время, когда он подумывал о карьере в крикете, но жизнь, судьба или злой рок, как это ни назови, распорядились иначе. Они с Уильямом говорили о подачах и технике броска, а часы продолжали тикать.

– А что насчет вас? – спросил отец, переводя взгляд на нас с Лоуренсом.

– Я хочу стать ветеринаром, – признался Лоуренс. – Я люблю животных.

– Тебе придется убивать столько же, сколько спасать.

– Что? Зачем мне убивать?

– Чтобы избавить от страданий. Это милосердие.

– Не собираюсь я никого убивать, – сказал Лоуренс.

– Правда? Ну посмотрим.

– Пять минут, – произнес дворецкий.

На этот раз отец даже не повернулся к нему, просто щелкнул пальцами в его направлении, как будто отгонял муху.

– А ты? – спросил он меня.

– Я точно не знаю.

– Тебе уже тринадцать! Пора бы иметь представление о том, кем ты хочешь стать. Или ты думаешь, что у тебя впереди вечность?

Я покачал головой и снова вспомнил девочку, которую вырезал из мыла.

– Кажется, я умею делать разные вещи руками.

Мои братья согласились и сказали, что я могу строить замысловатые сооружения из колючего конструктора, и всякий раз, когда мы работаем с деревом на Дне рукоделия, я как будто инстинктивно знаю, как обращаться с инструментами, чтобы все получилось как надо, – подставка для поваренной книги и держалка для кружек тому доказательство, не говоря уже о декоративной козе. Они описали мою модель “ягуара” доктора Роуча из папье-маше и рогатку, которую я смастерил из ветки орешника, хотя это было запрещено. Отец одобрительно кивал, но мне почему-то стало стыдно. Если я не знаю, кем хочу быть, означает ли это, что я буду никем?

– Когда мне было девять, – сказал отец, – я сделал Тауэрский мост из спичек. Это была очень красивая штука. Достойная стоять в музее.

– В “Стране Грез” есть модель “Куин Мэри”, – сообщил Лоуренс. – Из труб идет дым и все такое. Она выглядит как настоящий корабль, только это здание.

Отец как будто вообще его не слышал.

– Учитель сказал моим родителям, что у них очень умный мальчик и они должны обеспечить мне самое лучшее образование, какое только возможно. Родители, конечно, кивали и улыбались: да, сэр, так точно, сэр, как вам угодно, сэр. – Еще один короткий смешок. – Но образование они мне дали. Ей-богу, дали.

– Одна минута, – напомнил дворецкий.

Отец наклонился поближе к перегородке, так что от его дыхания на стекле расплывались неровные пятна.

– Когда вы отправитесь к своим семьям, будьте настороже. Семьи не всегда добрые. Матери унижают и врут. Отцы бьют, и не только. Так устроен мир.

– Я не думаю, что… – начала министр, но отец прервал ее:

– Будьте настороже, еще раз повторяю.

– Матери правда врут, – выпалил Уильям.

– Безбожно, – согласился отец. – Врут и не краснеют.

– И у нас их три.

– Бедолаги вы. Не представляю, как вам удалось вырасти такими славными.

Уильям снова радостно заулыбался.

– Неужели мне правда придется убивать животных, если я стану ветеринаром? – спросил Лоуренс.

– Самых больных, – откликнулся отец. – Безнадежных. Ты же не позволишь им страдать?

– Нет. Конечно, нет.

– Может быть, есть какое-то лекарство, – сказал Уильям. – Что-нибудь для сердца, чтобы тебе стало лучше.

– Лекарство? Для сердца?

– Это не опасно. Его сначала испытывают.

Министр пристально смотрела на Уильяма, будто собираясь вмешаться, но, прежде чем она успела заговорить, дворецкий объявил, что время истекло. Он взял отца под руку и повел к двери под часами. Мы поняли, насколько он, должно быть, слаб. Он помахал на прощанье и исчез.

– Приятно было познакомиться! – крикнул он.

* * *

Мы едва успели сесть в машину, как министр поинтересовалась, что Уильям имел в виду под лекарством, которое сначала испытывают. Уильям подтолкнул локтем Лоуренса, а тот – меня.

– Говори, – шепнул Лоуренс.

И я сказал ей, что мы знаем об испытаниях.

– И что вы об этом думаете? – Она повернулась к нам со своего переднего сиденья.

Все нам врали, ответили мы. Включая ее.

Она рада, что мы знаем, сказала она, – ее это тяготило. Именно поэтому она и добивается закрытия приютов и прекращения испытаний, хотя доктор Роуч сопротивляется до последнего. Когда нас отправят в семьи, мы больше не будем принимать лекарства. Она настояла на этом.

– Почему мы должны вам верить? – спросил Уильям. – Наши матери, наши собственные матери врали нам годами. Давали нам таблетки, инъекции и микстуры, чтобы вылечить нас, хотя мы и не болели.

– Я знаю. Все это ужасно.

Это не было ответом.

– Мальчики, которые умерли, – сказал Лоуренс, – их убили лекарства, да?

– Боюсь, я не знакома с документами конкретных участников… – начала она, но Уильям перебил ее.

– Прекратите! – закричал он, подаваясь вперед так, что оказался в дюйме от ее лица. – Перестаньте притворяться!

Его пальцы сжались в кулаки.

– Все в порядке, министр? – вмешался водитель.

– Да, спасибо.

Я оттащил Уильяма назад:

– Она пытается нам помочь.

– Эти мальчики… – произнес он тихо. – Это из-за лекарств?

Министр отвернулась к окну, пока мы пересекали реку.

– Я думаю, да. Они герои, все до единого. Но вы ничего об этом не знаете – я вам не говорила. Договорились?

Мы с Лоуренсом кивнули, не в силах вымолвить ни слова.

– Они не были героями, – буркнул Уильям, обмякая на сиденье. – Они были подопытными крысами.

Она вздохнула.

– Я понимаю, это трудно принять, но новое правительство намерено исправить ошибки прошлого. Вот почему мы должны найти для всех вас новые дома.

– И сколько времени это займет? – спросил я.

– Надеюсь, немного. Репортаж должен сработать.

– А мы… мы сможем остаться вместе?

– Весьма вероятно, – сказала она, скользя взглядом по пейзажу за окном. – Да, конечно.

Мы пересекли вторую реку, или ту же самую реку, и вскоре вернулись на автостанцию. В автобусе я заснул, и мне приснился отец в крохотной душной комнате – такой крохотной, что он даже не мог выпрямиться. Он пытался говорить со мной, но стеклянная перегородка заглушала все звуки, и чем больше он говорил, тем сильнее запотевало стекло, и скоро слова превратились в шум океана и я потерял его из виду. Потом я снова был в лесу, бежал за девочкой со спутанными черными волосами, в ушах звенели человеческие голоса птиц, а я кричал девочке: Подожди! Остановись! Ты упадешь! Когда автобус подскочил на ухабе, я резко проснулся и приготовился пересказывать свой сон – но, конечно, рядом не было никого, чтобы его записать. Все вокруг спали – мои братья, остальные пассажиры, – и мы продолжали путь в темноте, а мощный двигатель тихо урчал у нас под ногами.

Когда мы вернулись, Ночная мама уже ждала. Она разложила наши пижамы и выдавила на зубные щетки пасту, как будто мы были малышами. Мы сонно проверили кровати – нет ли брошюр из Маргейта, стянули через голову джемперы и сбросили рубашки. Я попытался сосредоточиться на лице Ночной мамы, когда она откидывала одеяла. Она и не она. Она, но старше. Но разве мы все не стали старше?

Когда она укрыла меня и поцеловала в лоб, я прошептал ей на ухо:

– Я хочу знать, что будет дальше в “Улиссе”.

Она улыбнулась и покачала головой.

– Ну и ну, – сказала она, выключая лампу у моей кровати, – я смотрю, ты уже в стране грез.