3.

Аня смотрит в монитор. Нужно писать письмо международному фонду культуры с просьбой покрыть часть расходов на показ спектакля. Джульетта сказала, что письмо сегодня должны отправить, но как, если директора нет в офисе и его некому подписать?

«Уважаемый Денис Викторович!»

и слёзы иссушают сначала глаза, а потом и всю тебя

в голове гул, виски сжимают гигантские клешни

Аня, не отвлекайся. Тебе не тринадцать и больше никогда не будет. Сосредоточься!

«Дирекция Международного фестиваля театра «Слёзы Брехта» просит Вас» – что за бред? «Дирекция просит» – это как вообще?

и на несколько секунд тебя просто нет – ты исчезаешь… появляется разрыв, щель, пауза, лакуна, пустота – между до и после. И ты находишься в этой пустоте – тебя нет. А потом приходишь в себя, и вот данность: только что, пока тебя не было, пока ты была в пустоте – случился пиздец

Письмо. Сконцентрируйся на письме. Конечно, теперь она не может дышать.

Пальцы продолжают выстукивать:

«От имени дирекции Международного фестиваля театра «Слёзы Брехта» мы обращаемся к вам с просьбой» – что за чушь? Кто эти «мы», которые обращаются «от имени»?

ты смотришь на свои руки – правая опухшая, кулаки разбиты в кровь. Ты колотила рукой по стене. Ты орала. Ты ревела. Рядом с тобой стояла мама. Наверное, она плакала и просила тебя успокоиться. А ты продолжала орать, реветь и колотить кулаком в стену

Аня поджимает ноги под стулом. Сильно чешет шею. Достаёт из сумки пачку сигарет и зажигалку.

С неба капает, в луже плывут облака.

– Угостишь?

Аня не услышала, как подошёл Давид. Протягивает ему пачку, зажигалку.

– Ну как тебе перформанс Джульетты? – по лицу непонятно – издевается он, негодует, сочувствует?

– Жутко. А тебя это… забавляет?

– Не то слово, – теперь улыбка уже очевидна, – ну как тут не забавляться? Сейчас она придёт в себя, поймёт, что чуть офис не разнесла и на всех наорала, почувствует себя плохо, виновато – завтра будет шёлковая, вот увидишь.

– Завтра? Думаешь, сегодня она уже не вернётся?

– Нет, точно нет. Я же сколько лет уже с Джульеттой – мне можешь верить. Я вообще домой, она не сможет ни слова сказать плохого ещё пару дней, даже если прознает. А ты что? Нет смысла в офисе сегодня торчать, поверь.

– Ну, у меня, вообще-то, есть работа.

– Умница ты какая, Горелочкина!

Аня пожимает плечами, упорно смотрит вдаль. Давид докуривает и уходит. Через пять минут она видит, как он с рюкзаком на спине идёт к метро. 4.

Утром этого дня Аня стояла у зеркала в ванной комнате и подводила глаза, когда мама спросила:

– Тебе ещё долго?

Аня уже была неспокойна. Спала плохо, сны тревожные, проснулась слишком рано. И мама – заспанная, недовольная мама. Вчера они с папой ругались, вчера всё было совсем плохо, и Аня сидела в своей комнате за закрытой дверью, и Аня пыталась заглушить музыкой из наушников крики и обвинения.

И Аня снова была подростком.

– Заходи, – Аня швыряет карандаш на полку над раковиной и выходит из ванной, обогнув мать и чуть её не задев.

– И ты тут мне ещё устрой! И ты тут мне ещё устрой! – голосит Анастасия Евгеньевна, как будто только этого и ждала.

– Мама, прошу.

– Что прошу? Что прошу? Совсем уже все тут меня возненавидели, да? Совсем я всем мешаю? Я во всём у вас виновата? Плохая мать, плохая мать! Не имею права спросить, когда получу доступ к ванной?

– Мама!

Аня стоит напротив матери, и она должна что-то сделать. Она знает это чувство – вот оно зреет в теле, вот оно готово, вот оно – что-то сделать, что-то сделать, куда-то выбросить.

Аня бьёт кулаком в стену.

– Ого! Ух, молодец, ух, молодец.

– Мама! – Аня беспомощно – маленький ребёнок – топает ногой и уходит в свою комнату. Тихо закрывает дверь.

В офисе Аня пыталась отвлечься и работать, и тут вломилась Джульетта. Тоже с ходу готовая обличать, орать, рыдать. Жалеть себя. Крик Джульетты вскрыл давным-давно запечатанный на сотню замков сундук с тем, о чём Аня никогда не хотела больше думать. С тем, как всё началось.

Истерические припадки.

Вина.

Лезвие.

Втягивает из сигареты. Силой выдыхает дым. В висках пульсирует.

как же тебе хочется вернуться туда – обратно в пустоту, обратно в небытие. Лучше себя уничтожить, лучше себя уничтожить. Лучше себя уничтожить, чем жить со всем этим дальше. А чего ты орала? Как всё началось? Как всё было?

в груди торчит топор, кровь закапала асфальт. Хорошо, что дождь, хорошо, что лужи. Кровь стекает по рубашке цвета хаки, кровь стекает по джинсам с дырами на коленях

было что-то о том, что ты хотела к подружкам. Какая-то то ли ночёвка, то ли дискотека. Мама волновалась за тебя, мама тебя не пускала. А ты просила. Просила. Мама сказала: поступай как знаешь. Оставляй мать одну, давай, доченька

и вот ты орёшь и бьёшь кулаком в стену

Аня прикуривает третью подряд сигарету. Кто она? Где она? Нормально ли так долго отсутствовать в офисе? А какая разница?

как ты можешь дальше жить? Ты хотела бросить мать – одну, несчастную! И ты орала, ты её испугала! Эгоистичное дерьмо, вот ты что. Как ты можешь сейчас встать и понести это тело на кухню и что-то засунуть в рот и прожевать? Ты – ничтожество, ты хуже чем ничтожество, ты не имеешь права жить, ты не имеешь права жить

Тушь размазалась по нижнему веку, Аня разжимает пальцы, бычок растворяется в луже.

Пора работать.

Джульетта в офисе так и не появилась.

Вечером Аня идёт домой, дождь угомонился, свежесть воздуха хочется впитать. Небо горит рваными золотыми ранами.

Джульетта. Как с ней работать дальше? Сложно уважать начальницу, которая вот так запросто слетает с катушек. Но Ане хотелось бы быть рядом с Джульеттой в тот момент, когда её отпустит, когда она поймёт, что так несправедливо орала на Катю и всех вокруг. Хотелось обнять её, успокоить, сказать, что она, Аня, рядом, и ей не всё равно, как всё будет с «Арт энд блад». И что Аня прощает Джульетту. И всё равно восхищается ею. И всё равно любит её. Ведь даже истерички заслуживают любви.

Ане тринадцать: она сидит в своей комнате, всхлипывая, рассматривая кровавые кулаки. В комнате всё те же бордовые занавески, и на кровати лежит прозрачный пакетик с шарфиком, который мама купила любимой дочери. Красный шарфик, Аня его давно хотела. И ничто не говорит о том, что только что разрушилось всё. Формальные признаки стабильности мира – вот они, все здесь. Только почему-то мама в другой комнате, и Аня слышит всхлипывания. Всего пару часов назад всё было прекрасно. Они гуляли, шутили, и она так любила маму. Как это может быть? Почему, если она всё разрушила, если она разрушила себя – как мир может оставаться всё тем же?

А потом стало легче. Аня вытягивала бархатную косметичку, спрятанную за книжками на полке, доставала лезвие, маленькую бутылочку спирта, ватку. Закрыть дверь в комнату, налить на вату спирт, протереть лезвие. Положить локоть на стол, согнуть руку. Вот он, мясистый кусочек плоти.

режь

И она резала. И чем толще были струйки крови, стекающие по руке, тем спокойнее ей становилось. Она видела кровь, вырывающуюся из тела, и это вносило гармонию в её жизнь. Склизкий червь чувства вины, однако, никуда не исчезал. (Так называется красиво – «чувство вины»! На самом деле это не просто какое-то «чувство», это тотальность, которая определяла всю её жизнь.)

Да, она будет и дальше впадать в это сатанинское состояние – «впадать», как будто у неё был выбор. Как будто бы она стояла на пороге и выбирала, в какую дверь зайти. В дверь «хорошо, мама, я никуда не пойду» или в дверь, открывая которую она уже разбивает в кровь собственный кулак и орёт, как сумасшедшая. Её никогда не спрашивали. Просто мгновение назад она была нормальной, а потом приходила в себя и понимала: только что был пиздец. Как это контролировать? Она не знала. Это невозможно контролировать. Не было никогда момента принятия решения! Не было! Но тогда почему она виновата? Просто потому что она – дерьмо. С этой данностью ей предстояло жить.

Аня подходит к дому. Между деревьев на горизонте сверкает оранжевый шар. Аня протягивает руки, шар обжигает ладони, но Ане не больно. Развернувшись, словно античный метатель диска, Аня зашвыривает шар.

Выжигает всё нахуй.

Аня наполняет воздухом живот, грудь, всю себя. Топор вываливается из тела, падает на землю. Его растворяет белёсое Ничто.