Май 2015 1.

Последние десять заявлений на отправку подготовлены. Осталось распечатать и подписать. Явится курьер, отдать ему посылки и документы для таможни.

И всё.

Там, за пределами «Арт энд блад» – та же скучная, серая жизнь. Те же офисы, айти-компании, люди в одинаковых костюмах, болтающие о всякой ерунде.

Там мама с папой, идеальная Вика с мужем и ребёнком.

Там – мир, где нет Джульетты.

Там – мир, где и для Анны Горелочкиной места нет.

Дыши. Джульетта пришла в офис после обеда, Аня тянет, не идёт, прислушивается. Настроение Джульетты можно разгадать по громкости стучания по клавиатуре (сегодня тихо), тону общения с Фаиной Петровной (пока не общались), порывистости движений (вроде спокойно).

Люда увольняется. Аня узнала об этом вчера вечером, случайно оказавшись в курилке вместе с Фаиной Петровной и Венерой. Они обсуждали, справится ли Михалина на её месте. Фаина Петровна говорила, что не справится, что у Михалины для такой работы кишка тонка, а кандидатуру Ани они даже не рассматривали. Тем абсурднее то, что она сейчас собирается сделать. Но ведь собирается?

Аня дожидается вечера, когда все уйдут из офиса. Подходит к столу Джульетты.

– Можно?

– Да, Аня, молодец, что подошла. Есть разговор, – Джульетта откладывает папку, откидывается на кресле, скрещивает руки на груди и несколько секунд молча изучает Аню. Кожа под глазами Джульетты темнеет, пушащиеся волосы стянуты в небрежный пучок и даже, кажется, из ослепляюще-рыжих превратились в невзрачно-русые.

она так устала, моя бедная Джульетта

– Твой контракт заканчивается. Cама понимаешь, вне фестиваля работы по таможне не много. Но было бы хорошо увидеть тебя в сентябре, Аня. Это наша вечная проблема – текучка кадров, – Джульетта трёт кулаками глазные впадины, тушь осыпается, делая тени под глазами глубже, – вот мы тебя взяли, научили, ты в курсе, что и как делать – а сейчас уйдёшь. А кто там будет на следующем фестивале? Я не знаю, никто не знает.

– Джульетта, я хотела…

Отчаянное «я же тебя, суку, люблю!» врывается в распахнутое окно.

– Люда, которая мне на театральном помогала, со вчерашнего дня уволилась. Без предупреждения заранее, как полагается, вообще без ничего. Переманили – компания, которая с оборудованием театральным нам помогает. Сейчас они сами пытаются возить спектакли в город и что-то там у них горит. Хотя что там за уровень – сплошная антреприза. Ну и что, силой я её, что ли, тут держать буду? Захотел человек уйти – его право. И это после международного фестиваля с лучшими режиссёрами Люда будет возить дешёвку всякую. Ну, её выбор. Слабенькая оказалась, что ж поделать.

– Джульетта Алексеевна, я хочу быть вместо Люды.

Джульетта будто не расслышала.

– П-п-помните же, я подавала заявку на эту должность? Ещё когда в магистратуре в Варшаве училась? Но не успела – вы тогда уже взяли Люду.

– Нет, Ань, не помню. На Люде Фаина Петровна настояла, а я, дура, послушалась. Ты подавала на «Слёзы Брехта»?

она меня не помнит

Аня запинается, в голове пролетает мысль, что раз так, то и не надо, раз так, то и не достойна она этого. Но она выпаливает:

– Да! Помните, вы же мне сами потом звонили, спрашивали, хочу ли я тут работать? Таможню предлагали.

Ох, Аня, да разве всех желающих упомнишь? Сколько вчерашних студенток пишут, как мечтают сюда попасть! Думала, ты особенная какая-то?

– Возможно. У тебя ещё специальность была какая-то… про театр?

– Да, я магистерскую защитила про постдраматический театр. Анализировала спектакли Тадеуша Кантора и Кшиштофа Варликовского.

Глаза Джульетты загораются. Ясно. Особенная.

– Аня, я подумаю. Я Михалину собиралась звать, у неё и образование экономическое, как у меня, значит, умеет мыслить системно. Вроде бы девочка толковая, да?

– Ну да, она же Люде помогала.

– Ну, мне иногда казалось, что она больше самой Люды работает. Но раз и ты хочешь… Я подумаю, Аня, – Джульетта ритмично постукивает ногтями по столу. Отворачивается к окну.

Часы на запястье Ани отсчитывают секунды.

– Ну хорошо, Анна, если берём на «Слёзы», то таможню «Искусства» потянешь? У нас тут все совмещают, иначе по зарплате совсем ерунда получается.

– Да. Я потяну.

Уверена? Говоришь уверенно. Ну хорошо. Ну посмотрим.

– Договорились, Анна Горелочкина. В понедельник с юристом обсудим договор.

На следующий день Михалина входит с тортом в руках. С порога распространяет цветочный аромат и взбудораженное настроение.

– О, Аня, ты ещё по таможне не всё закончила?

– Ну почти, ещё кое-какие документы остались.

– Молодец, – снисходительно улыбается Михалина. Её губы накрашены тёмно-бордовой помадой по всем законам: обведены чуть более светлым контуром, прокрашены по уголкам, излишки аккуратно удалены.

– Михалина, заходи, – Джульетта указывает на кабинет Венеры и Дубовского, – пока никого нет, поговорим. Торт принесла? Ну, поставь тут, – Джульетта бегло смотрит на Аню, проходит с Михалиной в кабинет. Закрывает дверь.

Аня уходит курить. Возвращается – дверь всё ещё закрыта. Пытается работать – не может. Михалина её возненавидит?

Через минут двадцать Михалина выходит. Поникшая, сутулая. Ноги притянулись к земле и с трудом от неё отрываются.

Не глядя в сторону Ани и не прощаясь, она уходит. 2.

Красная лампочка кофемашины продолжает мигать. Воды достаточно, зёрен тоже, декальцинацию Боря должен был провести на выходных. Забыл? Забил? Зараза.

Муж второй день в командировке, сын в спортивном лагере. Обычно Джульетта любит, когда дома никого нет, но сегодня тиканье часов, шум машин под окнами и гул от компьютера вопят о том, какая она, Джульетта, одинокая. Никому нахрен не нужная.

Джульетта связывает пышные волосы в объёмный пучок на затылке, подводит глаза чёрным карандашом, выбирает самый зелёный шарф из всех, что валяются в шкафу. Пусть будут кожаные зелёные босоножки на каблуке, пусть будет белая рубашка – рукав три четверти – и потёртые джинсы!

Спускается в кофейню на углу. За прилавком – крохотная девочка, Джульетта видит её впервые.

– Ваш капучино, – испуганно улыбается девочка, протягивая бумажный стакан.

Наконец-то, теперь день пойдёт на улучшение. Подносит стакан к губам и приоткрывает рот, вся в предвкушении. Блядь! Больно! Дурочка приготовила невыносимо горячий кофе. И залила туда настолько же горячее молоко.

Проклиная джинсы, которые застегнулись с трудом и теперь давят на живот (ещё и растолстела?!), Джульетта идёт на работу. Ну вот почему, почему не может у Джульетты Громовской всё быть хорошо? Высшие силы, ну хотя бы день, один спокойный день, чтобы Джульетте не нужно было бороться! Ни с департаментами, ни со спонсорами, ни с подчинёнными, ни, чёрт возьми, с самой собой и собственной неуверенностью! Сомнения сжирают, постоянно она развинченная какая-то, разболтанная, всё ли она правильно делает, имеет ли право поступать так, как поступает? Может, все смеются над ней, считают мерзкой скандальной бабой, прущей бульдозером? А иначе как? Господи, иначе как же? Или она просто жалкая?

Жалкая!

По дороге оглушительно несутся машины, нахальные велосипедисты со свистом обгоняют Джульетту и безостановочно дзынькают. И чего они дзынькают? Понарисовали разметку какую-то идиотскую на тротуаре и считают, что теперь только они тут ездить и могут! А людям, значит, ютиться на узенькой полоске оставшегося асфальта! Чушь! Не верит Джульетта ни в какие велодорожки.

Новый офис. Где его найти? Кто поможет? Катя ни на что не годится: должна искать помещение, а вместо этого хернёй страдает. Новый спонсор «Слёз Брехта» готов столько денег отвалить, чтобы его баннеры торчали вообще везде, где возможно, что Джульетта придумала гениальное: она будет делать «Слёзы Брехта» не раз в год, а два! Ни один крупный фестиваль не проводится дважды в год, а «Слёзы Брехта» – будут! Вот вам всем, думаете, это невозможно? Возможно! Для Громовской всё возможно, утритесь, ничтожества.

Но про это как-то пронюхали крысы из Департамента искусства, и Департамент поставил условие: теперь «Искусство ради искусства» тоже должно проводиться два раза в год! Крутись, Громовская, как хочешь, найди и спонсоров дополнительных (на деньги Департамента с запросами Дубовского только одну выставку возможно провести, что бы они там ни думали), и команду расширь, и не свихнись окончательно! А не сможешь – и ладушки, заберём у тебя фестиваль, всё равно неуправляемая – ни ты, ни дружок твой Дубовский, не будешь ты больше рулить фестивалем. А кто будет? Кто способен заменить Джульетту?!

Каждая ступенька при подъёме в офис раскалывает голень надвое – Джульетта забыла про травмированный ахилл, из-за которого и перестала носить эти чёртовы босоножки. Но добирается, распахивает дверь:

– Катя, что с новым помещением?

Может, хотя бы здесь будут хорошие новости. Джульетте так нужны хорошие новости.

– Есть вариант на Карла Маркса, центр города, три помещения, вроде подходит. Аукцион через две недели, – оттарабанивает Катя, её напряжённые ладони лежат на беременном животе.

– Катя, мы должны УЖЕ съехать через две недели, здание Музея довоенного искусства разрушают, мы обязаны УЖЕ ОСВОБОДИТЬ этот офис через четырнадцать дней!

Тупая! Какая же она тупая! Никто ни во что вникать не хочет!

Слёзы совсем близко.

– Что ещё у тебя, Катя?

– Больше ничего не нашла в центре и в рамках бюджета…

– Значит, херово искала! – Джульетта бросает на пол сумку, но всё так же стоит в коридоре, не проходя дальше за свой стол. – Значит, сейчас я сама сяду и буду смотреть, вот мне делать больше нечего, сяду и буду сама искать, прочёсывать всё, и это при том, что непонятно, что с «Искусством», и как мы вообще проведём следующий фестиваль этой же осенью, и сколько денег даст Департамент, но кого это волнует, я буду делать всё, и я ещё и плохая буду, плохой директор, я одна тут работаю!

Из коридора слышатся шаги, в распахнутую дверь влетает Фаина Петровна, в её руке – телефон и зажигалка. Она стремительно огибает Джульетту и занимает стратегическую позицию в дверном проёме. Шлейф пряного аромата подчёркивает линию передвижений.

– Да что же это такое?! Да ты охренела тут на всех гнать?! – Фаина Петровна словно не впервые за день встречается с Джульеттой, а продолжает давно начатый скандал. – Ты должна разбираться с ситуацией с фестивалем, ты сама придумала это безумие: фестивали – дважды в год! Никто так не делает, а Громовская у нас особенная! Ну и расхлёбывай сама, расхлёбывай! Никогда бы Департамент не додумался до этого, если бы ты сама не объявила, что это возможно! Так что сейчас никто тебе не поможет, ты – директор, неси ответственность за то, что творишь! Что на Катю взъелась?! Она делает всё, что может! Некуда нам съезжать пока, но что-нибудь найдём! Хватит искать виноватых, хватит орать на всех!

– Знаете что… Я так больше не могу. Я не знаю… чего ради… я тут надрываюсь… Должна заботиться обо всех вас… О том, чтобы вам было, где работать, о ваших зарплатах… О наших проектах! И я не получаю ни-че-го! Никакой помощи! Никакой поддержки! Всё! – Джульетта вылетает из кабинета.

Дверь остаётся распахнутой, комнату оглушает стук каблуков по ступенькам.

Несётся по улице. Суки. Больно. Люда съебалась к этому поганому Ровдо, возить низкопробные спектакли. Да, год будет непростым. Да, Джульетта, может, и перегибала палку. Но это ж, блядь, не повод увольняться!

А как она в одиночку поднимала «Арт энд блад»? Как ей приходилось противостоять всем, кто пытался урвать денег у спонсоров? Как её предал мудак, стоящий во главе Департамента? Как сидела по двадцать часов на работе и не могла выдавить из себя ни слова дома? Сын вообще отвык, что у него есть мать!

Однажды он её просто не узнал.

Кого это волнует?

Но она выдержала, она создала два крупнейших фестиваля, гости приезжают со всего мира, пресса захлёбывается в восторгах! И сколько повылазило завистников из всех щелей! Её критикуют, наговаривают, сочиняют, что она любовница кого-то влиятельного, мол, не может баба такое воротить сама, за ней обязательно должен стоять мужик. Но нет, ни-ху-я! Это она, это всё она – характером, энергией и упорством противостоит всем на свете и добивается своего! Но хватит ли у неё сил в этот раз? Должно хватить, а как же иначе.

Должно хватить. Она же сильная, Джульетта. Не слабачка.

Чего сопли распустила? Соберись, блядь! Чем ты лучше этих соплячек, раз сама хнычешь?

Она соберётся. Она не будет хныкать.

И опять нужно брать на работу новых людей, и взяла эту Горелочкину, и ничего про неё не понятно, сидит себе в углу, слова лишнего не скажет, смотрит на всех с испугом, растить её ещё и растить. Венера убедила Джульетту, что Аня – кремень, мол, на таможне стресс сплошной, а Аня ни разу не психанула, не разревелась – сильная девка! Но пока Джульетта не видит там ни силы, ни слабости – ничего не видит.

Чёрт, болит сердце, снова болит сердце, и спина болит, и нет сил больше, хочется лечь на эту размокшую от грязного дождя землю и забыться, где найти на всё силы, где?