3.

Джульетта входит в офис в сопровождении Давида и каких-то парней, студентов театрального.

– Джульетта покажет мой спектакль на «Слезах», представляешь? – Давид нависает над Аней, глаза блестят. – Я ей прислал видос с берлинским эскизом, просто, чтобы сказала своё мнение, а она взяла и сказала, что будем ставить!

На щеках Давида румянец, и футболка сегодня на нём впервые не чёрная, а светло-серая, с надписью на немецком, ему идёт. Чёлка отросла, в хрящике левого уха появился пирсинг. Она же после возвращения из Берлина так и не разглядела его, не узнала, как он вообще, как стажировка, как спектакль? И кожа его приятно пахнет, и в глазах этих – снова свет, там, в глубине, под чернотой.

– А вообще, Анька, я так рад, что ты вернулась. Ты же не уволишься, правда?

– Не знаю, дружище, пока непонятно, – Аня пожимает руку Давида, лежащую на её ладони. Упорно делает вид, что не было ничего: ни нежности, ни пробежавшего по ладони тока, ни тепла, разрастающегося в солнечном сплетении от этого взгляда, голоса, прикосновения.

Поднимается с места, и, не глядя на Давида, идёт в туалет.

Аня отгоняет от себя всё, что только что чувствовала. Вспоминает: она пришла говорить с Джульеттой, у неё есть условия, при которых она останется тут. Не согласится – ну и пофиг, у Ани всё равно никаких сил искать новую работу. Не согласится – Аня всё равно останется в «Арт энд блад». Как-нибудь она этот фестиваль проведёт.

Но под ногами снова она – бездна. С той самой ночи закрытия «Слёз Брехта» бездна никуда не исчезла. Личный ад, переносная преисподняя.

Давай, Анечка, снимай маечку. Давай, красивая, взвали на себя это всё снова. В одиночку. Давай. Ты сломаешься, и на этот раз окончательно. А бездна – вот же она, всегда с тобой. Её зов ты слышишь по утрам, по вечерам. По ночам. Бездна взывает к тебе, Анна. Ведь это так просто – высокое здание, открытое окно. С водой в море не получилось, но ведь можно в другой воде, в ванной и с лезвием. Слишком театрально? Можно по-другому. Не есть. Не спать. Побольше курить. Даже резких движений делать не придётся – бездна сама к тебе придёт и мягко, как папа, заберёт тебя спящую. Помнишь, как в детстве: заснула в гостях, родители рядом о чём-то смеются, а потом ты сквозь толщу сна чувствуешь, что кто-то или что-то подхватывает тебя сильными и нежными руками и куда-то несёт.

Бездна тоже так может. Тебе же было тогда хорошо? И сейчас будет…

– Аня?

Аня стоит возле стола Джульетты, наконец все студенты разбежались.

Аня говорит медленно, тихо.

– Я съездила в отпуск и поняла, что не хочу увольняться. Я люблю эту работу. Прошлый фестиваль меня чуть не убил. Я не смогу совмещать «Слёзы Брехта» с таможней. И на «Слезах» мне нужна помощница… Что скажете? – Аня смотрит Джульетте в глаза.

– Да, да, конечно! – Джульетта отвечает молниеносно. – На таможню найдём кого-нибудь! А в помощницы – Михалину! Или кого-то из стажёров… Да!

Джульетта улыбается и смотрит так, что внутри Ани всё холодеет, а потом оттаивает и наливается теплом по всему телу за одну секунду.

Джульетта отворачивается к ноутбуку и рассеянно спрашивает, не дожидаясь ответов: как там Болгария, как отдохнула, читала пьесу Давида?

На столе Джульетты – стопки бумаг, папки, сухие цветы в вазе. Последние цветы, которые Аня купила специально для Джульетты, рано утром приехала, стебли обрезала, вазу помыла. Поставила красиво, в самый центр стола. Джульетта тогда вроде и пыталась выяснить, кто её тайный поклонник с букетами, но быстро на что-то отвлеклась.

Берите моё сердце, Джульетта, вот оно – живое, дышащее, кровоточащее – перед вами. И делайте с ним, что хотите. 4.

– Найди в компе видосы в этой папке, я пока сгоняю отдать договоры.

Джульетте срочно понадобилось видео с показа спектакля шведского театра в 2013 году, а оно может быть только у Давида.

Аня открывает браузер. Последняя вкладка – гугл, поисковый запрос «Spiritual Front – Tenderness Through Violence lyrics».

Песня начинается так:

How does your blood taste?

Where are your wounds?

И дальше:

An obsession keeps me tied to your flesh

Keeps me tied to your sex.

Очень в духе Давида, да уж.

Файлы в папке с видео названы как попало, и в поисках нужного Аня открывает все подряд.

Видео фестивальных спектаклей, репетиции постановок Давида, вот он на сцене что-то объясняет, и… что-о-о-о-о-о?

Аня перестаёт перепрыгивать бегунком по ролику и идёт в самое начало.

На сцене шест. На сцену выходит девушка. На ней короткий белый халатик, она смотрит в пол.

Играет музыка – что-то утробное, племенное, сразу под эту музыку представляешь костёр в лесу и пляшущих вокруг костра обнажённых женщин.

На сцену выходит Давид. Джинсы болтаются на бёдрах, обнажая торс почти до самого паха. Татуировки на руках, татуировки на груди. Глаза подведены. Аня смотрит и сама не замечает, что кусает кожу возле ногтей, почти не дышит, замерла.

Давид резко срывает халат с девушки. Она остаётся в чёрных трусиках и совсем минимальном топе. У девушки точёная фигура, ярко очерченные бёдра, красивая грудь. Выше груди, чуть ниже ключиц – нежная татуировка розы, хрупкой, как будто лепестки можно потрогать.

Давид заходит за спину девушки и касается кончиками пальцев её шеи. Она льнёт к нему, сладострастно свою шею подставляя.

Давид берёт в руки верёвку и проводит ей по груди девушки. Это тот Давид, её коллега – и одновременно совершенно незнакомый мужчина. Спокойный, властный, он обращается с телом девушки как с вещью, ему принадлежащей, – при этом как с драгоценностью, значимее которой не существует ничего в эту секунду.

Между ног становится плотно и мокро, обтягивающие джинсы слишком тесны. Аня щёлкает на середину ролика. Девушка привязана к шесту, плечи, голова свисают вниз, одна нога согнута в колене, со второй ногой Давид что-то делает, как-то её привязывает. Обнажённые ягодицы девушки перед лицом Давида, девушка абсолютно беспомощна и обездвижена – она полностью в его власти. Давид сосредоточенно привязывает её ногу к шесту.

– Аня?

Аня оборачивается, словно её застукали за преступлением. На лице Давида – ужас.

Аня бьёт по клавише пробела, останавливая видео.

– Блин! Прости! Я искала тот спектакль шведов! И нашла это!

– Да уж…

Впервые Аня видит, что Давид не знает, куда деть глаза, как будто прямо сейчас хочет провалиться, исчезнуть, как будто ему страшно некомфортно быть здесь, сейчас, с Аней.

– Закрой видео, пожалуйста, – глухо произносит он.

– Покурим? – Аня чувствует себя непривычно уверенно и спокойно.

– Идём, – Давид достаёт сигареты и зажигалку и по-прежнему не смотрит Ане в глаза.

Они закуривают. Аня молчит, глядя куда-то в небо. Давид упорно не поднимает глаза. Такая огромная разница между Давидом в ролике, на сцене, собранным, уверенным, – и Давидом напротив неё – растерянным, не знающим, куда девать глаза, засовывающим руки в узкие карманы джинсов и тут же их достающим.

– Это называется шибари, – Давид подкуривает Ане вторую сигарету и впервые вскользь, смущённо, смотрит на неё.

Так непривычно: ранимый, неуверенный Давид.

– Японское искусство связывания людей.

– Девушка там по своей воле?

– Конечно, – Давид вдруг улыбается той самой улыбкой, как тогда в разговоре с Тадеушем – настоящей, расслабленной, и смотрит куда-то мечтательно, – мы делили гонорар поровну. В «Дарк кабаре» мы были звёздами.

Давид продолжает молча курить, смотрит на Аню лукаво, чуть заметно улыбается.

– Ну давай, у тебя же куча вопросов?

– Я и в шоке, и совсем не удивлена, вот такое чувство. Как будто я давным-давно знаю, что ты что-то такое делаешь. Но именно увидев это, я как будто…

– Что?

– …узнала тебя. Недостающий кусочек нашла. Теперь я что-то о тебе понимаю.

– Что же?

Аня молчит.

Давид откусывает кожу возле ногтя.

– Зачем ты себя кусаешь, ты же видишь, уже кровь идёт?

Давид молчит.

– У меня было похожее чувство про тебя, когда я увидел твои порезы. Ты ведь сама их себе наносишь. Зачем? Ты же видишь, кровь идёт?

Аня не может не улыбнуться. Вот так вот запросто он это озвучил. То, что стыдом годами сжигает Аню.

Когда Анастасия Евгеньевна впервые увидела порезы и догадалась, откуда они, она показательно разволновалась. Превратилась в нежную заботливую маму, которая так беспокоится о своей нездоровой дочери. Предлагала сходить к психиатру, психологу, поговорить с кем-то об этом. Они обе плакали, Аня пообещала, что больше не будет причинять себе боль, Анастасия Евгеньевна сделала вид, что поверила.

Во время следующего скандала, когда Аня снова ударила кулаком в стену, мать с издёвкой кинула: ну сходи и порежь себя ещё, больная. В ту же секунду силы покинули тело Ани, она сползла по стене и больше не могла вымолвить ни слова. Просто сидела так, глядя в одну точку и позволяя выходить из тела соплям и слезам.

Она давно это знала, но почему-то только сейчас по-настоящему увидела, призналась себе: Анастасии Евгеньевне нравилось, что Аня себя режет. Из-за матери ведь режет, из-за вины перед ней. Это форма близости. Признание в любви.

Когда режешь себя, одновременно выступаешь во всех трёх ролях проклятого треугольника: и насилуешь, и страдаешь как жертва, и спасаешь, протирая порезы ваткой и клянясь внутри, что больше никогда, никогда так с собой не поступишь. Дочь и мать, они постоянно танцевали в этом треугольнике, перетекая из одной роли в другую, сливаясь в экстазе и ненависти, упиваясь невозможностью из него выйти.

Порезами Аня доказывала матери свою любовь, а мать великодушно эту любовь принимала. Во имя матери она резала себя. Её руками она прикасалась к себе и проникала под собственную кожу.

Аня приоткрывает рот, чтобы что-то сказать Давиду, но…

– А вот и наши голубки! – цветастая туника Фаины Петровны разлетается вместе с тихим июльским ветром. – Ну что, Станиславский, будешь взрывать Минск своими откровениями? Ты знаешь, о чём он спектакль ставит? – Фаина Петровна обращается к Ане.

– Ой, мне пора, я ж так и не нашла для Джульетты видео со шведами! – сбегает Аня, спешно затушив половину сигареты.