Январь 2016

Ручка падает на пол.

Вода в стакане.

Стакан на столе.

Пить, дышать, дышать, пить.

Не получается.

Не получается, блядь!

Да что не так? Это же LIFT, театральный фестиваль в самом Лондоне! Сначала «Арт энд блад» дали всего одно место с покрытием расходов на перелёт, но Джульетта, милая, добрая Джульетта выбила грант ещё и для неё, для своей помощницы Ани!

Аня, просто же.

В графу «Пассажир 1: имя» – своё имя.

В «Пассажир 2: имя» впиши – Julietta.

«Пассажир 2: фамилия» набирай – Gromovskaya.

Пальцы трясутся, не держат стакан. Не держат карандаш. Зачем карандаш? Просто набирай.

Клавиши разбегаются, как по ним вообще попасть?

Мне приснилось небо Лондона.

Кто же из нас первый упадёт

Вдребезги на…

Простейшая операция: заполнить заявку на бронирование авиабилетов, ты сто раз это делала. Внести паспортные данные. Отель в центре города забронирован, номер крохотный, но это же

ЛОНДОН!

Представь, как охренеют Вика и все остальные. Представь, как эпично это всё будет.

Аня пытается ввести имя.

Аня не может.

Лондон. Джульетта. Вместе.

Ты же мечтала об этом, Аня.

Спектакли.

А может, и нет.

Джульетта.

Джульетта.

Номер с одной кроватью, как всегда.

Не в этом дело.

Кто же из нас первый упадет…

…вдребезги на…

Стакан летит на пол. Поднять стакан. Не получается. Правая рука отключилась. Тело не шевелится, воздух в него не проходит.

Горло сжимает.

Грудь каменная.

Не продохнуть.

Плакаты на стенах пляшут, потолок перетекает в пол, пол – в потолок. Она поднимает куски тела с кресла и выносит их из офиса. Почему никого нет? Куда все делись?

Сердце разламывает грудину и вылетает. Воздуха нет, он закончился.

так вот ты какая, смерть

зато уж точно никуда не нужно

никакого лондона не будет

никакой ани

никакой джульетты Февраль 2016

Аня сутулится за рабочим столом, из деревянной рамы свистит ветер. Кутается в шерстяной свитер, пальцы нависают над клавиатурой.

Из раскрытой настежь двери соседнего кабинета орёт:

– Блядь, Катя, ты понимаешь, что так дела не делаются? Где отчёты по продажам билетов, где технические параметры декораций, кто этот проект вообще ведёт?

Аня затыкает уши наушниками. Включает радио.

– Аня, что там с площадками? – Джульетта слишком близко, летучие вещества тошнотворных Джульеттиных духов атакуют рецепторы.

– Нормально, – Аня нехотя достаёт левый наушник. Смотрит куда-то в сторону, куда-то мимо начальницы, – письма на театры и ДК разослала, почти до всех дозвонилась, получение они подтвердили.

– Хорошо, – Джульетта меняет расположение тела в пространстве, чтобы попасть в область обзора Ани, и подходит всё ближе, – ещё что-то?

– Ещё итальянцы никак не вышлют списки труппы, пишу этой Алессандре каждый день, – Аня смотрит мимо, только мимо Джульетты, она не может на неё смотреть, её вырвет, если она на неё посмотрит.

– Так звони ей! Чего ты тянешь? – доносится откуда-то сбоку.

Аня опускает глаза – руки, оказывается, всё это время рвут на мелкие кусочки лист бумаги с заявлениями на визу. Собирает в ладонь конфетти от заявлений, выбирается из-за стола, обходит Джульетту, разжимает ладонь над мусорным ведром.

Входит Михалина, её меховой воротник на чёрном пальто блестит мелким снежком.

– Михалина, ёб твою мать, а тебя где носит?

– Я из галереи, Джульетта Алексеевна, привезла драфт нового договора.

– Отлично! Давай мне его, сейчас почитаем, как меня опять пытаются наебать, – Джульетта смотрит на Михалину, потом на Аню. Михалина ненатурально улыбается.

– Эй, а что там с договором на «Ртуть», ты что-то хоть там делаешь? – крик Джульетты переносится в другой кабинет.

И Аня выйдет из офиса и пойдёт домой. И придёт в пустую квартиру, снова вспомнит, что так и не забрала из дома родителей свою настольную лампу, и снова в комнате будет лишь тусклый свет от дурацкой люстры на потолке. Но она же хотела съехать от них! Она же хотела жить одна!

Тогда почему так хреново?

И она будет злая, ещё злее, чем сейчас. И не сможет заснуть от этой злости, разрывающей тело.

Фестиваль «Слёзы Брехта» начнётся через месяц. Аня его уже ненавидит. Ей не нужны спектакли, не нужны режиссёры, ей уже вообще нихуя не нужно!

Никаких командировок, никаких пьянок в офисе, просто оставьте, оставьте её в покое!

Но она не может всё бросить. Не предательница же она, не подлая сука.

Джульетту? Она могла бы бросить Джульетту?

Да пошла она на хуй – Джульетта.

Круто, наверное, было бы быть подлой сукой. Она бы просто перестала ходить в офис и отключила телефоны. И уехала в деревню к бабушке. И пусть оно там всё на фестивалях горит синим пламенем. Без неё.

Чёрт, нет у неё никакой бабушки.

А ведь ничего ещё даже не началось. Март 2016

Тело кричит о неполадках воспалениями в двух местах. Лицо сплошь состоит из болезненных красных пазух, моргать больно, чихать больно. Дышать – больно.

Кажется, пазухи лопаются от гноя, хотя на снимке ничего подобного врач не увидела. Хочется содрать лицо с черепа вместе с этими пазухами.

Но как будто с целью уж наверняка разъяснить непонятливой Ане, что с её жизнью что-то не так, тело добавило воспаления ещё и в середину, сакральную чакру, уретру. Крохотная дырочка, прикрытая складками вульвы, многие о ней и знать не знают, пока она не начнёт орать болью. Каждая попытка выпустить из мочевого пузыря скопившуюся жидкость сопровождается надрезанием плоти лезвием, острым и ржавым.

Выходит из туалета. Обходит распоротый чемодан: джинсы, свитера, платья и колготки валяются на полу переплетёнными змеями. Наступает на распластанные бумаги с таблицами прилётов-вылетов, графиками встреч-провожаний, расписанием монтажа.

Заваливается на матрас, кинутый прямо на пол. Сегодня – открытие «Слёз Брехта». Охуеть. Надо измерить температуру. Градусник на столе. Блядь, и телефон на столе. Девять часов утра, сейчас же начнётся трезвон.

Открытие фестиваля, показ очередного спектакля, нужно быть на площадке, разруливать конфликты, решать вопросы, быть на подхвате.

Аня закрывает глаза. Хотела же соскочить с этого безумия, с этих грёбаных фестивалей, и вот – два повода! Это рекорд – пить сразу два типа антибиотиков от разных болезней. Что, что ты пытаешься сказать, тело?

А мама всё ещё в больнице, а Аня даже не может найти время её навестить. Нужно пережить этот месяц. И следующий. И ещё один за ним.

Вопит телефон. Аня поднимает с матраса тело, доковыливает до стола.

Джульетта.

– Аня, где ты? Я не вижу тебя на площадке.

– Джульетта, я вам писала. У меня температура, синусит и цистит. Пью антибиотики, надеюсь, завтра смогу выйти из квартиры.

– А кто тогда работает? Кто за что отвечает?

– Михалина вызвалась помочь. Она в курсе дела. Я на телефоне, если что. Звоните.

– У Михалины своей работы полно, Аня!

– Джульетта, мне приехать? – голос звенит.

– Ладно, Михалину вижу.

Вот так. Ни «выздоравливай, Аня», ни «держись, я понимаю, как тебе плохо».

Аня берёт градусник, со вчерашнего вечера ртутный столбик держится на отметке 37.6. Встряхивает. Стекло врезается в стол, разлетаются серебристые шарики.

Аня стоит, опустив руки. Это произошло не с ней, не только что, не в этой комнате! Из гортани вырывается животный крик – так, наверное, орут свиньи, когда их режут.

Она сдохнет, сдохнет, сдохнет!

Рухнула на матрас.

На следующее утро мочиться всё так же больно. Но вариантов нет – она должна ехать на площадку. По телефону Михалина вроде бы и не говорит прямо, что загибается (как же, признается она в таком), но по истеричному тону Аня слышит, что там пиздец. Аня звонит волонтёрке, и та уже более подробно рассказывает, что первый день монтажа прошёл ужасно, технический директор кричал и ругался со всеми, весь день грозился отменить показ, потому что со стороны фестиваля всё было не готово. Джульетта пару раз приезжала «решать проблемы», в итоге на всех орала и создавала их ещё больше.

Аня кое-как моет волосы, каждый наклон головы отдаётся болью во лбу, шее, пространстве за глазами. Заматывает голову полотенцем. Из зеркала смотрит измождённая женщина с впавшими глазами, потрескавшимися губами, шелушащимися от постоянных сморканий крыльями носа. Отличный вид. Презентабельный. Ты же этого хотела, Аня?

Выкапывает в чемодане какое-то платье, в одной из коробок, составленных у стены, находит утюг. Когда уже она разберёт эти коробки, чемодан? Развесит красиво одежду на вешалках? Расставит вещи по полочкам? С тех пор, как переехала, на это не было ни времени, ни сил: то она сидела в офисе до девяти-десяти, и, приезжая домой, могла только лежать на матрасе и смотреть какую-то чушь на ютубе, то болела и валялась совсем дохлая, и никакого ей дела ни до чемоданов, ни до коробок – тело перекрывает всё, срочно починить тело!

Кидает платье на стол, включает утюг. Руки слабые, ноги переставляются с трудом. И нужно же ещё ту банку, в которую она собрала шарики ртути, куда-то деть, и не забыть узнать, куда вообще относят ртуть. Или взять её с собой на площадку и, используя как гранату, угрожать открыть эту банку и высыпать её содержимое в лицо противнику, если кто-то не будет соглашаться на её условия? Тогда администрация ДК быстренько даст доступ ко всем штанкетам, все угомонятся, и даже Джульетта научится с людьми разговаривать.

Аня была бы супергероиней в красном лаковом плаще и сапогах-ботфортах, чья суперсила заключалась бы лишь в банке с ртутью, страх перед которой заставлял бы людей делать всё, что нужно Ане. Что нужно фестивалю.

Она водит утюгом по чёрному платью. Уставилась на обои в убогий розовый цветочек. В её комнате в родительском доме стены были пыльно-голубого цвета, выбирали с мамой долго. Плотные занавески не позволяли утреннему свету пробиваться в комнату и охраняли Анин сон. Холодильник на родительской кухне всегда был полон еды.

Это случилось так быстро: Венера рассказала, что у её родственницы освободилась квартира, и она ищет новых жильцов. Аня расспросила, квартира оказалась возле метро, аренда почти за бесценок – главное, вовремя оплачивать коммуналку. Ремонт никакой, мебели почти нет.

Аня две недели не решалась поговорить с родителями. Пыталась намекать, мол, вот одна подруга сняла квартиру, вот вторая нашла комнату. Анастасия Евгеньевна фыркала и говорила, что же за глупость такая – если есть, где жить, зачем платить чужим людям? Отец вторил матери, что это расточительство, дурость, блажь.

Это было всего несколько дней назад, но Аня так плохо помнит.

Они тогда вроде вместе смотрели телевизор. Отец с хохотом – так, что вместе с его телом потрясывался и диван, – комментировал, что и с какой интонацией и выражением лица говорила красногубая девица в телевизоре. Мать терпеливо слушала.

Аня заглянула к ним в комнату и поздоровалась. Мать предложила Ане разогреть себе суп. Аня отказалась и промямлила, что съезжает.

Мама выключила звук телевизора.

Папа переспросил, Аня повторила – громче, увереннее.

Анастасия Евгеньевна молчала.

– Аня, зачем? Глупость какая! – воскликнул отец так, что его низкий голос на слоге «лу» улетел в фальцет.

– Я уже внесла плату на месяц вперёд.

– Так если только за коммунальные платить, что это за плата на месяц?

– Нет, не только. Аренда тоже есть. Но посильная. Я смогу платить.

– Глупость!

Анастасия Евгеньевна молчала.

За весь тот вечер она не сказала дочери ни слова. Ночью ей стало плохо, вызвали скорую. Аня пыталась говорить с ней, спрашивала, как она, но Анастасия Евгеньевна не смотрела на Аню. Поехать с ней в больницу Ане не позволили.

На следующий день Аня паковала вещи в пустой квартире. О состоянии Анастасии Евгеньевны она узнавала от отца, который говорил холодно, но хотя бы брал трубку.

Анастасия Евгеньевна трубку не брала и на сообщения не отвечала.

Аня въехала в новую квартиру, оставила чемодан в прихожей, завалилась на матрас. Подняла руки вверх – от локтя до середины предплечья каждая рука была исполосована одинаковыми, сантиметра три в длину, красными линиями. Кровь засохла. Главное, не забыть, что ей опять нельзя закатывать рукава.

Она справилась. Она съехала.

Вечером того же дня тело начало сбоить – сначала синуситом, потом и циститом.

Платье готово. Именно в этом платье с принтом на груди так недавно бегала красотка-Аня с площадки на площадку. Какой же крутой она себя чувствовала! Везде успевала – женщина-молния, идеальная Аня. И Джульетта её хвалила. Пусть и не в глаза, и не открытым текстом, но смотрела она на Аню с теплотой.

Платье висит на Ане так, словно она его украла. В нём Аня похожа на пациентку дурдома.

Аня смотрит на часы, чертыхается, натягивает джинсы, достаёт из чемодана какой-то мятый свитер и вылетает из квартиры.

*

– Анна, как хорошо, что вы на месте, – причитает менеджер театра Валенсия, – Анна, у нас вчера был кошмар: с колосников упал человек, не наш, а сотрудник этого театра, но всё же. Выжил, выжил, всё в порядке, но Анна, тут ужасно всё, никакого порядка, никакой техники безопасности, администрация театра ужасно, ужасно себя ведёт! У нас акробатические трюки, мы должны быть уверены на сто процентов в нашей безопасности, а здесь никто не даёт гарантий!

И Ане нужно её успокаивать. Она же за этим здесь, вряд ли что-то изменится, всё и будет так же плохо, нужно просто как-то закончить монтаж, как-то показать спектакль и отправить всех бухать на фуршет, стирать память о сложных гастролях.

И Аня кивает и включает в глазах сочувствие. По-хорошему надо идти к администрации площадки и выяснять, что там происходит. На прошлом фестивале она такие ситуации на раз-два разруливала!

Но не сейчас, сейчас у неё просто нет сил. Аня пытается улыбаться и убеждать Валенсию, что всё будет хорошо. Та смотрит на Аню с раздражением.

День кое-как проходит, и вроде всё готово к показу. Через полчаса должен начаться спектакль. Когда всё идёт как нужно, полчаса до начала спектакля – это загримированные и одетые актёры, помытый на сцене пол, режим полной готовности. Зрителей уже должны запускать в зал.

Но сейчас происходит что-то ненормальное. Актёры сидят в кругу на сцене и тихо что-то обсуждают. Кажется, один из них плачет. Аня стоит в стороне, надо идти к ним, надо спрашивать, что случилось, надо, в конце концов, напомнить: у нас спектакль через тридцать минут, что вы тут устроили?

Валенсия подходит к Ане:

– Анна, мы не можем играть спектакль. Несколько минут назад мы узнали, что погибла дочка наших сотрудников. Актёра, который играет главную роль, и его жены, нашей художницы по свету. Они не могут работать. Это форс-мажор, в нашем контракте прописано.

Тело Ани отделяется от разума. Она наблюдает, как уставшая девушка в мятом свитере куда-то ходит, с кем-то говорит, как грузный мужчина-зритель, увидав на её шее бейдж фестиваля, кричит, что сколько можно, уже на пятнадцать минут задерживают спектакль.

За кулисами члены труппы обнимают друг друга и рыдают, стоит громкий завывающий гул. Чувства Ани замораживаются, ей нужно решать проблемы со зрителями, она, как робот, просто что-то делает.

Актёр, потерявший ребёнка, надевает куртку и что-то говорит волонтёру Ване, его сопровождающему. Лицо мужчины не выражает ничего, и если бы Аня не знала, что это человек, только что услышавший о трагедии, она бы подумала, что он о чём-то крепко задумался.

В закулисье появляется Михалина, сталкивается в проходе с Ваней, что-то говорит ему, громко и эмоционально.

Аня подходит ближе.

– Представляешь, он Ване сказал вызвать такси, он с женой хочет ехать в аэропорт и ближайшим рейсом улететь.

– Ну так это же понятно, Михалина.

– А тебе не кажется, Аня, что Джульетта должна быть в курсе такого? Надо её дождаться!

– У этого мужчины погиб ребёнок. Он хочет как можно скорее убраться отсюда и оказаться дома. Как мы можем этому мешать? И при чём тут вообще Джульетта?

– Надо дождаться Джульетту. Ваня, не вызывай такси.

Подходит актёр, что-то спрашивает у Вани по-испански. Рыжий Ваня краснеет, отчего становится ещё ярче и неуместнее, и растерянно переводит взгляд с Михалины на Аню.

– Ваня, вызывай такси.

– Нет, не вызывай.

Актёр наблюдает за этим, что-то бормочет, потом растворяется. Как-то он всё-таки уезжает в аэропорт.