Декабрь 2015

Эта Горелочкина – как птичка, кружит вдоль столов с едой, подлетела – выхватила кусочек пирога на тарелку, подлетела – виноградинку. Длинная, тощая, кружит, словно не ей всё это, словно больше взять нельзя, только по кусочку – хвать, хвать, хвать.

Раздражает это или умиляет, не понять. Сегодня скорее раздражает. Бери ты то, что твоё по праву, чего ты кружишь всё, кружишь?

Джульетта проснулась в семь. Не глядя, спит Аня или нет, начала говорить. Про то, что сегодня день непростой – три спектакля, разговор с режиссёром, переговоры с менеджером. Надо же упор делать, что наш фонд маленький, небогатый, что театр тоже должен постараться найти финансирование, не рассчитывать, что всё сделает фестиваль.

Из Ани вырывается разве что сонное мычание. Сколько можно спать? Ещё же и в магазин забежать – помнишь, Фаина Петровна просила ей духи посмотреть? Нет, не в дьюти фри, а именно в фирменном магазине, Аня, ну как можно не слушать, а?

А вылет завтра во сколько, кстати?

Аня лезет в сумку, протягивает Джульетте распечатку. Я без очков такой мелкий шрифт не вижу, ты посмотри – Аня смотрит. Говорит.

Спускаются к завтраку в семь, только-только начали накрывать.

Поторопи их, Аня, нам же бежать надо.

Не торопятся – завтрак вообще с восьми.

Возвращаются в номер.

Аня молчит.

Джульетта говорит.

Фонтанирует.

Аня впитывает.

Впитывает.

Аня вернётся домой и проблюётся.

Аня мечтает, как вернётся домой и проблюётся.

Потом.

Сейчас нельзя.

Это же Париж.

Джульетта взяла её с собой.

Это же Париж, а никакого Пер Лашез не будет.

Никаких могил Рембо и Моррисона.

Потому что ниточкой повязаны Аня и Джульетта.

Не интересно Джульетте в Пер Лашез.

Нитка скручивается в петлю и душит Аню.

Аня молчит.

Джульетта фонтанирует.

Чего она молчит.

Не нравится, что говорю так много – скажи.

Не нравится, что таскаю с собой по магазинам – скажи.

Что ж за тварь ты бесхребетная.

Иногда Джульетте так и хочется встряхнуть её.

Потрясти, чтобы вообще проверить – оно живое?

Оно ещё дышит или просто вид делает?

Раз молчит – значит, нравится.

Значит, всё в порядке.

Так ведь?

*

Джульетта оделась, Джульетта готова идти.

Аня засела в туалете.

Что ж так долго-то.

Аня сидит на закрытой крышке унитаза. Голову обхватила руками, голова дымится. После вчерашнего трёхчасового спектакля с громкой музыкой и очень ярким световым шоу голова не проходит. После ампутированных часов сна, ампутированных часов в одиночестве, так Ане необходимых, – голова не проходит. Ещё два дня, Ань.

Два дня.

Эсэмэска от мамы: «Ты как? вчера не отписалась».

Аня пытается что-то написать, но пальцы не слушаются.

В них просто нет сил, чтобы что-то писать.

Отбивает четыре буквы: «норм». Отправить. Ей их ещё припомнят, эти четыре буквы, это «равнодушие», отсутствие деталей – мать такие краткие ответы всегда на свой счёт принимает, оскорбляется, обижается. Это будет, будет – но там, не тут, потом, не сейчас.

Сейчас надо встать с этой крышки, Джульетта за дверью уже гремит ключами.

Сказать, что болею? Что не могу? Неправда ведь. Могу.

Аня выходит.

Смотрят спектакль. После спектакля – ужин с режиссёром и менеджером. Аня как-то переводит переговоры и напрочь забывает, что там Джульетта говорила про финансирование.

Она опять это делает. Демонстративно отказывается произносить то, что Джульетта просила. Опять показывает, что плевать ей на Джульетту, что не ставит она мнение и просьбы Джульетты ни во что.

– Аня! Финансирование! Алё!

И смотрит опять этим туманным взглядом. Может, она принимает что-то? Чего такая заторможенная. О, кажется, припоминает.

Поворачивается к улыбающемуся менеджеру. Наконец произносит то, с чего вообще и нужно было начинать разговор. Менеджер сразу улыбаться прекращает. Затирает что-то про то, что надо смотреть, не факт, что получится, перевозка декораций – может быть, конечно, но ещё и авиабилеты…

Замолкает, смотрит в сторону. Аня вообще поникла, скукожилась.

– Не сутулься, Аня!

Распрямляет спину. Смотрит мимо. Джульетта пытается перевести в шутку, улыбается, ну же, Аня, смеяться над собой тоже надо уметь. Не улыбается в ответ. Смотрит сквозь. Да что с тобой не так?

Джульетта опять ей недовольна. Аня, пустая башка, как, блин, можно было забыть, а? Она ж всё утро тебе голову этим финансированием трахала, ну вот и как это – обсудить всё, кроме него?

К столику подходит Алиса Игнатова, критик и куратор из Москвы, делает один из фестивалей, которые Джульетта уважает, на которые Джульетта ориентируется. Спрашивает, как им спектакль. Джульетта отвечает с этой её менеджерской, прагматической точки зрения, что декорации великоваты, актёров много, звёздных имён нет – как билеты на такое продавать, чтобы хоть что-то отбить?

Алиса рассеянно кивает. Аня видит, Аня поняла, что она не про это спрашивала. Большой крутой спектакль про родовую травму, про женщин, выросших без отцов и передавших этот опыт дочерям, которые повторяют его точь-в-точь, рожая без мужей. И более того, режиссёр (конечно, такое могла только женщина поставить) ввернула туда символику из индуизма, идеи колеса сансары, из которого, как из травмы, героини пытаются вырваться.

– А я вот не поняла про эту в самом конце, когда весь этот ужас происходит и всё рушится – видели женщину танцующую? – Алиса впервые смотрит на Аню тоже. – Похожа на персонажа какого-то из восточной мифологии? У которой пояс из отрубленных рук и на шее – отрезанные головы? Мне кажется, это важно, кто это?

Джульетта растеряна, видно, что ей неинтересно, непонятно, чего Игнатова вообще прицепилась с тем спектаклем. Режиссёр неизвестная, пьесу написала сама – ну ни одного имени, за какое можно ухватиться, просто поверхностное претенциозное нечто. Джульетта вообще половину спектакля проспала.

А Аня знает ответ, знает! Вот сейчас Джульетта удивится, может, похвалит. Хочется поднять руку, как в школе, и ответить. Ане приходится сделать усилие, голос появляется не сразу, но вот она говорит:

– Это Кали, одна из индуистских богинь. Кали – это ярость и разрушение. Её призвали бороться с демонами, но она настолько разбушевалась, что после победы над демонами продолжила просто крушить этот мир. Гнев Кали – это освобождающий гнев, который помогает разрушить то, что больше не работает. Джульетта, помните перформанс Барбары, который Дубовский привозил, где она голая в крови танцевала? Там же тоже отсылка к Кали. Идея в том, что, чтобы создать новое, нужно уничтожить старое – вот это делает Кали. Мне кажется, в этом спектакле именно её образ даёт как раз надежду, что хотя бы у какой-то из сестёр получится, разрушив эти патологические, душные связи, выстроить что-то новое – и спасти себя.

– Аня, а тебе не стоит ли уже спать идти, а? Ты ж всё ноешь, как не высыпаешься, ну вот и давай, иди, завтра нам вообще в пять тридцать в аэропорт вставать.

Щёки Ани пылают, пальцы сжимаются, грудь сдавливает. Она это и правда только что услышала? Джульетта и правда так с ней разговаривает? Прямо при Игнатовой?

В горле застревает склизкий камень. Либо Аня сейчас что-то скажет, отхаркнёт, выплюнет его в рожу Джульетте, либо проглотит, и он упадет прямо в желудок – разлагаться и пропитывать ядом её тело.

– Всё, проси счёт, пора в отель, – Джульетта уставилась в экран телефона.

Не ты первая, Аня, пытаешься плюнуть в Джульетту своими этими выебонами о том, что ты там что-то в книжках читала. Люда таким же занималась и так же была обломана. Что, считаешь себя лучше Джульетты? Тыкаешь Джульетту носом в то, что она чего-то не знает? Магистерскую она про театр писала, фу ты ну ты. А слабо фестиваль сделать? Денег найти, со всеми договориться? А? Вот же девки, думают, что потянут, что можно вот так, не принимая ничего всерьёз, чего-то добиться, просто трепля языком?!

Сожрёшь это, Аня, сожрёшь?

Сожрёшь.

*

Лежать можно или на правом боку, или на левом. Лежишь на спине – болит поясница. Лежишь на боку – ноет плечо, причём раньше только правое, а теперь и левое туда же.

Если вдруг случается глубокий крепкий сон, то Джульетта просыпается на спине от боли. Поясницу сжимают в кулак, копчик и крестец, все мышцы. Сжали – и продолжают сжимать сильнее, накручивать, тянуть, растягивать. Боль сосредотачивается в спине и ползёт ниже, по ягодицам, по бёдрам. Даже если умудришься подняться, а это не такое простое дело, то боль сразу не пройдёт. Чем дольше лежала на спине, там больше будешь ходить и кряхтеть, как бабка старая.

Лучше бы и не спать вовсе, и, кажется, Джульетта именно к этому и приближается.

К кому только ни ходила с этим: неврологи, нейрохирурги, остеопаты, массажисты и иглоукалыватели. Всё равно боль всегда возвращается. На операцию так и не решилась, да и нейрохирурги эти, ну что такое, у троих была, самых крутых в Минске, и все трое не рекомендовали операцию, потому что «нет уверенности, что данный симптом вызван именно грыжей». А чем, блядь?

Подружка у неё была, Маринка, вся такая прибабахнутая, в йоге и медитациях, так нарыла где-то, что «по психосоматике» проблемы с поясницей – это «генерализованное самообесценивание». То бишь не в костях и костном мозге дело, а в том, что Джульетта саму себя ни во что не ставит и потому тело «ломается» в самой своей опоре, на главной оси.

Какая чушь.

А в опоре ломается, продолжала Маринка, потому что тебе опереться не на что и не на кого, Джульетта! Всё на себе тянешь, никому помочь по-настоящему не позволяешь. Мужик твой на шее сидит, мамашка тоже, ну так и понятно, не выдерживает ось, ломается. Надо разгружать. Учиться быть слабой, зависимой. Просить о помощи. Пробуждать женственность, вот Боря твой когда тебя трахал в последний раз?

Ну и тут Джульетта взорвалась. Одно дело всю эту чушь толкать про психосоматику, другое – лезть к ней в постель.

Больше они с Маринкой не общаются. Хотя Джульетта скучает. Иногда им было весело.