Август 2015 1.

– О-о-ой, я пьяна, – Фаина Петровна сидит на подоконнике и курит в приоткрытое окно.

– Мой Дима отправился на очередные сборы в Абхазию на месяц, – произносит жующая Джульетта. – Ой, или не на месяц? Фаина, не помнишь, что я говорила?

– Дожилась, Громовская, не помнишь, на сколько сын уехал?

До открытия театрального фестиваля «Слёзы Брехта» две недели, а следом, почти без передышки – Фестиваль визуальной культуры и перформанса «Искусство ради искусства».

Аня разглядывает содержимое своего стаканчика. Интересно, каково это: сначала тринадцать спектаклей, тринадцать коллективов «Слёз Брехта», а потом – таможня на «Искусстве ради искусства». Два месяца, полные восторгов, негодования, ужаса и эйфории – так ей всё и представляется.

Рядом с Аней жуёт бутерброд Михалина, её Джульетта всё-таки взяла в «Арт энд блад» вместо декретницы Кати. Сначала договаривались, что она будет отвечать за транспорт для гостей и работу волонтёров, но потом Аня подслушала, что ещё и часть Давида по билетам и сопровождению гостей тоже взяла на себя Михалина. Пока Давид будет на своей полугодовой театральной стажировке в Берлине.

– Ну что, мальчик, готов к Берлину? – хмельная Фаина Петровна смотрит на Давида пожирающе – как мать и одновременно не совсем мать.

– Конечно, – улыбается Давид, – сразу после закрытия «Слёз», шестнадцатого октября: Guten Morgen, Berlin!

– Ага, и «Искусство» пропустит, совсем охренел! И тихарился же как мог, не говорил, что подавал на грант, и нате вам, прямо накануне: «Искусство ради искусства» – без Давида!

– Джульетта, и я по вам скучать буду, – миролюбиво произносит Давид, Джульетта улыбается, не может скрыть удовольствия, – зато если всё получится, поставлю спектакль, сделаем вам скидку, если позовёте на фестиваль!

– Ага, ага, скидку, спасибо тебе! Михалина, ты чего в телефоне опять, снова в фейсбуке рассказываешь, как тут трудишься в поте лица?

– А вы против, Джульетта Алексеевна, что рассказываю про фестиваль? – Михалина чуть краснеет.

– Нет, нет, рассказывай. Просто иногда ощущение, что ты тут у нас самая главная, я вчера кофе пила с Людкой из Золотого, так они там тебя все читают, уже знают, кто ты и что ты, привет тебе передавали, представляешь? – Джульетта обращается к Фаине Петровне, женщины кивают друг другу, у обеих осуждающе приподняты брови.

– Джульетта Алексеевна, контакты – это всегда хорошо, вы же сами так всегда говорите, – уверенно улыбается Михалина, но внутреннюю тревогу выдаёт дрожь в голосе.

Аня тоже следит за Михалиной в фейсбуке. Несколько дней Михалина показывает, как вместе с волонтёрами они складывают бумажные кораблики-оригами для премьерного спектакля. В коробке у стола Михалины – триста пятьдесят фигурок, осталось ещё сто десять. Выходные напролёт в офисе толпы волонтёров, складывающих эти кораблики, а заведует всем Михалина. Аня бы не удивилась, если бы оказалось, что и ночует Михалина здесь же.

– Эй, чайник кипит, кто ставил? – Джульетта чуть не падает, спотыкаясь о перетянутые целлофаном стопки каталогов.

– Так, Анька, ну рассказывай, – Фаина Петровна присаживается слишком близко и нетрезво дышит в Аню.

Её очередь отчитываться: с кем встречаешься, когда замуж, а, ни с кем, так давай тебе кого-то найдём, девка-то симпатичная, чего одна тоскуешь?

Аня отшучивается. Фаина Петровна отстаёт, переключается на Михалину, в очередной раз посмеивается над тем, что та выбрала себе самого симпатичного мальчика из волонтёров и всё время проводит с ним.

В этот раз пронесло, но… Что с Аней не так? Были же мальчики. Были одноклассники, с которыми она целовалась, и Ане целоваться даже нравилось. Да и в универе к ней кто-то подкатывал.

Секс даже был – два раза.

В первый она ничего не почувствовала. Это было странно. Сначала больновато. Но потом… Не неприятно. Но и не хорошо. Никак. Просто некоторая суета между ног. И всё.

Она боялась, что тот парень позвонит и снова придётся ехать к нему. Он не позвонил. Аня испытала облегчение.

Второй раз был с однокурсником на вечеринке. То же самое – никак. Просто странная возня, в конце которой лицо однокурсника было такое же, как у качков в тренажёрке, когда они, напрягая жилы, поднимают огромные штанги. Аня хихикнула и сразу понадеялась, что он не заметил. Он тоже больше не написал, Аня снова выдохнула с облегчением.

Может, проблема была глубже, не просто в сексе? Ане мог нравиться человек, но если он тоже начинал проявлять к ней интерес, Аня тут же всё сворачивала. Уговаривала себя, что не так уж и нравится. Фокусировалась на недостатках, представляла, что всё равно ничего у них не получится, вспоминала тот опыт и представляла, что с этим человеком всё будет так же нелепо. Если не помогало и тёплое чувство продолжало греть глубоко в груди, Аня переставала отвечать на сообщения и ходить туда, где можно было с этим человеком столкнуться.

Это не с ней что-то не так – это мир неправильный. Нет никакой любви, да и секс не так уж необходим. Раз существуют такие люди, как Аня, значит, вовсе не каждому нужна эта дурацкая «половинка», идеями о которой пропитана поп-культура.

И всё равно она чувствовала себя странной. 2.

К вечеру в офисе остались Давид, Михалина и Аня. Нашли в холодильнике кусок сырокопчёной колбасы и солёные огурцы. В морозилке обнаружили запотевшую бутылку водки.

Голова от выпитого кружится, Аня полулежит на диване. Давид сидит на подоконнике и курит в окно, Михалина подводит глаза, в руке серебристое зеркальце. Оно всегда лежит на столе Михалины, и она смотрится в него регулярно, каждые десять минут. Только что ей написал парень из инстаграма, который давно ей нравится, двадцатилетний красавчик-модель.

– Михали-и-ина, где ты их всех находишь, а? – медленно и игриво произносит Аня, пытаясь сесть нормально.

– Завидуешь? – Михалина кидает на Аню острый взгляд. – Всё, котятки, я побежала. Не шалите тут.

Дверь хлопает, Аня остаётся с Давидом. Пытается тоже закурить, но от сигарет тошнит ещё больше. Давид помогает потушить сигарету. Аня уставилась на надпись на его майке.

– «Делай как никто»… Что это вообще значит, Давид? – Аня проводит рукой по надписи, по груди Давида. – Это же чушь, да? «Делай как никто». Что за пафос, Давид? Что за позёрство?

Давид наблюдает за Аней с улыбкой, он кажется почти не пьяным.

– Ну-ка, расскажи мне, Анна, я, по-твоему, позёр?

– О боже, Давид, я не знаю более позёрных позёров, чем ты, – Аня хихикает и зачем-то прикрывает рот, – ногти эти твои чёрные и подведённые глаза, этот загадочный взгляд, которым ты всех изучаешь, этот твой вкрадчивый голос, который все почему-то с таким вниманием слушают… ну вот и сейчас ты рассказывал про эту повесть…

– Рассказ, – Давид откидывается на спинку дивана и не сводит с Ани глаз.

– Рассказ, по которому ты хочешь ставить спектакль в Берлине. И они это одобрили? Ну что это за бред? Журналистка-феминистка едет в дом, где живёт некий мужик, к которому со всего города стекаются женщины, чтобы он их связывал, и они в этом находят свободу. Она приезжает, чтобы разоблачить его, но, пообщавшись с этими женщинами, сама в этом доме и остаётся – попробовать самой. Серьёзно? Пошлятина в духе «Пятьдесят оттенков серого»?

– Вот кстати, так симптоматично: книга откровенно бездарная, но такой коммерческий успех. С чего бы?

Аня садится и так и этак, пытается найти позу, в которой было бы удобно и коленям, и рукам. Заводит руки над головой, потягиваясь, закатывает длинные рукава свитшота почти до плеч.

Взгляд Давида останавливается на её локтях.

– То есть ты не допускаешь, что женщина может находить удовольствие в подчинении? Окей, звучит и правда пошло, – Давид, объясняя, подбирая слова, медленно жестикулирует. Аня следит за чёрными татуировками на его предплечьях, за выступающими на худых руках венами. Татуировки – несколько небольших картинок, в основном какие-то сложные геометрические фигуры, отдельно выделяется рисунок женщины, сидящей на пятках, сзади: затылок, спина, ягодицы, под ними – её пятки. На ней какой-то странный прозрачный наряд в полоску, руки сведены.

– Я хочу сделать спектакль про то, – Давид складывает пальцы в пучок, как итальянец, смотрит куда-то перед собой, – что человеческая природа темна и многогранна. И показать, что и такое тоже бывает. И про власть – власть в конечном итоге именно у такой женщины, потому что она приходит туда по своей воле, она получает то, что хочет.

Его пальцы как будто рассказывают свою историю. Красивые пальцы, и даже на них видны венки. Интересно, он играет на пианино? Ему бы пошло. Или на ударных. Да, барабанщики всегда самые горячие. Хотя причём тут Давид? Пить хочется ужасно.

– Я не знаю, Давид, – Аня резко поднимается и идёт к холодильнику.

Открывает дверцу, что-то ищет, захлопывает дверцу.

– Точно, Венера! – всплёскивает руками.

Берёт со стола Венеры бутылку минералки. Молча наливает себе, тянется за ещё одним стаканчиком, смотрит на Давида вопросительно, он кивает, она наливает воду и протягивает стаканчик ему. Взгляд падает на ранки вокруг его ногтей. Блестит массивное серебряное кольцо на указательном пальце.

– Давид, то, что ты говоришь – это оправдывает насилие над женщинами.

– Слушай, Анна, – Давид смотрит куда-то в сторону и резко поднимает на неё взгляд, проникающий под кожу, – а кто мне недавно рассказывал, что Клеммер спас Эрику тем, что с ней делал? Помнишь такую девушку, там, в курилке?

– Ну и что? – произносит Аня невозмутимо, но внутри с грохотом что-то обваливается.

Он её подловил! Он её подловил! Как так может быть? История Эрики и Клеммера из «Пианистки» – прекрасная, блин, иллюстрация того, о чём он сейчас говорит! С чем Аня вроде как спорит. Но ведь и правда: власть там была у Эрики!

– Это не я придумал, Ань, ты всё сказала. Я прочёл роман Елинек.

– Ты прочёл?

– В тот же вечер. И я абсолютно согласен с тем, что ты мне тогда говорила. Так и есть. Насилие может быть спасением… Но увидеть это, заметить это могла только… очень особенная девушка. Ну не все люди готовы это видеть.

Аня отводит взгляд и молча пьёт, глядя куда-то в стену. Давид подходит ближе, смотрит на неё. Аня чувствует терпкий аромат, запах табачного дыма… и ещё что-то. Это что-то зовёт её, приказывает хотеть быть ближе, вдыхать, вдыхать. Кожа превращается в наэлектризованное полотно, вся Аня превращается в наэлектризованное полотно.

– Нет! – Аня делает движение руками, словно чары рассеивает. – «Пианистку» написала женщина, женщинам можно такое говорить, а этот твой рассказ – мужик, мужикам говорить – нельзя, – Аня отстраняется.

– Мужикам говорить нельзя? – улыбается Давид.

– Нет!

Аня забирает у Давида пустой стаканчик, снова смотрит на это его кольцо.

– Ну вот что это за кольцо? Ты говоришь, что ты не позёр, но вот этот череп со змеями – о чём это? Ты что у нас – поклоняешься сатане или что? – она держит его руку, рассматривая кольцо.

– На, – Давид стягивает кольцо с пальца и протягивает Ане, – хочешь?

– Да не нужно мне, отстань, – хихикает и отмахивается Аня, – оно смешное, оно нелепое!

Давид берёт руку Ани, аккуратно разворачивает ладонью вверх. Вдавливает кольцо заострённой гранью в тонкую кожу впадинки на локте, прямо под веной. Он смотрит Ане в глаза, она не отводит взгляд. Какие тёмные глаза, зрачок почти сливается с радужной оболочкой.

Давид ведёт кольцом по её руке, оставляя на коже розовую линию до самого запястья. Он берёт её руку в свою, как хозяин, спокойно, уверенно, рассматривает её, немного поворачивает. Проводит подушечкой пальца по незажившему порезу на сгибе локтя. Медленно проводит по второму порезу. По третьему.

Что-то дёргается в грудной клетке, в животе, ниже. Резко подступает к горлу. Он больной, он сумасшедший, что он вообще делает? Зачем он это сделал, зачем он гладит порезы? Он понимает, откуда они? Он понимает, какая ты?..

Аня рывком высвобождает руку, бьёт Давида по щеке, но промазывает и попадает куда-то в ухо.

Хватает вещи и вылетает из офиса. Бежит по тёмной лестнице вниз, спотыкается, почти падает.

Он думает, что она особенная. Он понимает её. Он грёбаный псих. Он издевается над ней. Он знает о ней слишком много. Он вообще её не знает. Он рассматривал её порезы.

Он рассматривал её порезы.

*

Вагон метро почти пустой, Аня заваливается на сиденье у выхода. В горле сушит, в голове шумит, во рту помойка.

Проверяет предплечье. Полоса, отметина, оставленная Давидом, почти исчезла, еле заметна. Проводит по ней нежно, так же, как Давид только что касался её покрытых запёкшейся кровью порезов.