Кларенс улегся на траву, положив голову на передние лапы, вздохнул и уставился на надгробный камень перед собой. Некоторое время он оставался в таком положении. Не двигаясь. Оставив меня наедине с моими тихими мыслями.

Я положил руку на холодный мрамор могильного камня.

Дал себе молчаливое обещание и постоял еще немного.

В это утреннее время на кладбище было тихо. Нарушало тишину лишь отдаленное жужжание газонокосилок, подрезающих траву.

– Ну что ж, пошли, Кларенс, – наконец произнес я.

Он поднялся, и мы двинулись обратно к моей машине. Я открыл пассажирскую дверцу «Мустанга», и Кларенс, не дожидаясь приглашения, запрыгнул на сиденье. Я сел за руль и опустил стекла где-то на фут. Обычно, когда мы ехали, Кларенс высовывал голову наружу и его язык развевался на ветру.

Но только не в этот раз. Да и вообще в последнее время.

Кларенс тихонько поскуливал, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье. Я положил на него руку, несколько раз погладил, сказал:

– Знаю, дружок. Я тоже по нему скучаю.

Поездка в город заняла сорок пять минут. И за всю дорогу Кларенс даже не пошевелился. Я, когда мог, держал руку у него на спине. Хотел, чтобы он знал, что я рядом и помню о нем.

Оставив «Мустанг» на крытой парковке на Девяносто девятой улице, между Парк-авеню и Мэдисон, я повел Кларенса через дорогу к больнице Маунт-Синай. Мы поднялись на лифте в закрытое отделение интенсивной терапии. С собаками не пускают в больницы, но я выложил пару сотен баксов на нужные столы в мэрии, перед нужными людьми, и получил специальное разрешение. Кларенс теперь официально считался животным терапевтического назначения и имел право входа в большее число зданий в этом городе, чем я сам.

Не подмажешь – не поедешь.

Открыв дверь отдельной палаты, я отцепил поводок Кларенса, и он запрыгнул на кровать и уселся в ногах у Гарри.

Только там Кларенс был более-менее спокоен и умиротворен.

Я присел на стул рядом с кроватью и подпер голову руками. Прислушиваясь к посапыванию Кларенса. Прислушиваясь к аппарату, который дышал за Гарри, к равномерному попискиванию сердечного монитора, отображающего пульс.

Медики со «скорой» помогли Гарри выжить. Потеря крови вызвала гиповолемический шок, и еще до того, как один из медиков ввел в организм Гарри плазму крови, его органы уже начали отказывать. Из-за обширной кровопотери, шока и пули, которая пробила нижние ребра и задела печень, у Гарри было очень много проблем. Срочная операция спасла ему жизнь.

Но все это взяло с него свою дань. Гарри так и не пришел в себя после операции. Хотя электроэнцефалограмма показывала нормальную работу мозга – или же настолько нормальную, насколько это возможно, учитывая, что он был без сознания и ни на что не реагировал.

Гарри не открывал глаз с тех самых пор, как они закрылись на тротуаре возле отеля «Кардозо». Уже несколько недель.

Врач сказал мне, что Гарри слышит меня. И что Кларенса тоже слышит. Может, даже ощущает его. Каждый день я приходил к нему с Кларенсом. Кейт и Лейк тоже регулярно навещали его. А вот Блок не заглянула к Гарри ни разу с тех пор, как его положили в эту больницу. Я не намекал ей, что стоило бы. Кейт тоже. Блок не проявляла эмоций. Держала все в себе. Видеть Гарри на больничной койке было выше ее сил.

Я выпрямился на стуле, посмотрел на Гарри. Коснулся его руки.

– Сегодня утром я ездил на могилу Харпер, – сказал я.

Харпер была моим детективом. Нашим с Гарри общим другом. И не исключено, что могла бы стать той, с кем я провел бы остаток своей жизни. Я любил ее. И верил, что она тоже может любить меня. До той ночи, когда ее забрали у нас обоих. Это разбило мне сердце. И Гарри тоже. Кларенса он нашел незадолго до того, как Харпер стала жертвой убийцы. Она видела, как Гарри быстро подружился с беспризорным псом на улице. И этот беспризорник последовал за ним к нему домой. После чего Гарри оставил его у себя, назвав Кларенсом в честь Дэрроу – знаменитого адвоката по гражданским правам.

Харпер многозначительно посмотрела на меня, когда как бы вскользь заметила, что Гарри вообще нравится подбирать заблудших и беспризорных.

Я тоже был заблудшим и беспризорным – уличным жуликом, когда Гарри нашел меня.

– Мне не хватает ее, – сказал я вслух. – И тебя мне тоже не хватает, Гарри. Мне нужно, чтобы ты вернулся ко мне.

Я посидел еще немного, не зная, что еще следует сказать. А потом просто начал говорить:

– Дениз почти каждый вечер забирает к себе Кларенса. Ему нравится у нее дома. Тони Мать-Перемать частенько бывает там, и этот малый становится похожим на огромного плюшевого медвежонка, когда видит этого пса. По-моему, они перекармливают его всякими вкусностями.

Кларенс вскинул голову, с некоторой укоризной посмотрел на меня, а затем опять уткнулся мордой в лодыжку Гарри.

– Суд над Джексоном начнется завтра с утра. Я просто поражен, что Джон продержался так долго. Его семья прошла через ад. Элисон сейчас сидит на таблетках. Убийство матери практически уничтожило ее. Я думаю, отчасти она винит себя. Элисон едва держится. Блок с Лейком в последнее время были заняты выяснением у полиции обстоятельств убийства ее матери. Естественно, полиция не проявляет желания позволить нам поговорить с Алтеей. Лейк считает, что для простого совпадения это уже слишком. Думает, что тут есть какая-то связь с убийством Маргарет Блейкмор, хотя пока мы не смогли ее отыскать. Пока что все выглядит так: Алтея крадет драгоценности у Джексонов – но тут ей тупо не везет, и ее ловят на этом. И тогда Эстер, мать Элисон, сдает родню Алтеи иммиграционной службе. После чего Алтея мстит ей. Копы нашли в мусорном баке возле дома Эстер окровавленный фартук. И как только установили связь со звонком Эстер в ИТС, это обеспечило Алтее мотив – ее задержали, взяли у нее образец ДНК и нашли совпадение с тем, что был оставлен на окровавленном фартуке…

Аппараты рядом с койкой ритмично гудят, пищат и похрипывают. А Гарри тих и неподвижен.

– Короче говоря, я не знаю… Между Алтеей и Маргарет Блейкмор нет абсолютно никакой связи. Но это не мешает Элисон терзаться чувством вины. А что, если б она не уволила Алтею? Что, если б она вызвала полицию, как только узнала, что та воровка? Бедная женщина… Кейт хочет изучить возможность того, что Алтея могла подбросить пистолет в дом Джексонов. Для меня это не имеет никакого смысла. Она никогда не работала у Маргарет Блейкмор. И из дома Блейкморов ничего не пропало. Мне в такое не особо верится. Кейт говорит, что присяжные тоже вряд ли на это поведутся, но если они хотя бы просто прикинут такую возможность, то, пожалуй, у нас появится повод напирать на обоснованные сомнения. Хотя это явная натяжка. На данный момент у нас нет ничего более-менее прочного на Тодда Эллиса и Бретта Бейла, кроме слухов и того текстового сообщения в одноразовом мобильнике, – но нам никак не доказать, что это сообщение было отправлено Бейлу или Эллису.

Я слегка сжал руку Гарри, отпустил. Потер лицо, провел руками по волосам.

– Я хочу, чтобы ты очнулся. Ты нужен мне, Гарри!

Его грудь размеренно поднималась и опускалась в такт ритму работы аппарата вентиляции легких. Глаза были закрыты. Иногда, если я смотрел на него достаточно долго, то обманывал себя, решив, что он просыпается. Подмечая мимолетное движение глаз под веками. Легкую дрожь, пробегающую по его покрытому возрастной крупкой лбу. Едва заметные движения пальцев.

Но все это происходило исключительно у меня в голове.

Трубки в горле держали его рот постоянно открытым. В уголке его запеклась струйка слюны, поблескивая среди щетины на подбородке, которая теперь превратилась почти что в бороду. Я уже спрашивал, можно ли мне побрить его. В больнице сказали, что нет. Мол, это сделает один из их сотрудников, но они вечно заняты с другими пациентами. Я подхватил несколько бумажных полотенец с полки рядом с кроватью, промокнул ему рот и подбородок. Шепнул ему, что люблю его.

Мне не нужно было этого говорить. Гарри и так это знал.

Я вновь и вновь прокручивал в голове тот день. Солнце ослепило меня. И все это произошло так быстро – внезапная тень, когда Гарри встал передо мной – глаза у меня не успели перенастроиться, когда Гарри ударил меня плечом в грудь, повалив на землю.

Он прикрывал меня. Точно так же, как и несколько недель назад, когда мы вместе вышли из офиса и наткнулись на байкеров, припарковавшихся на другой стороне улицы. Только на сей раз Гарри все-таки словил пулю, предназначавшуюся мне. И я и ненавидел, и любил его за это. Я не хотел, чтобы люди в моей жизни страдали из-за меня – из-за того, что я делаю и чем занимаюсь. Но такое все равно происходило, с завидной регулярностью.

Вот почему я оттолкнул свою жену. Вот почему так редко виделся со своей дочкой, как бы сильно ни хотел быть рядом с ней. Потому что, если б с ними что-нибудь случилось из-за меня, я просто не захотел бы жить дальше.

Я опять ощутил ту боль в груди. Ее так стиснуло и жгло, как будто меня душили изнутри. Дыхание стало прерывистым, и я сполз на стуле еще ниже, уронив голову. Кое-как заставил свои легкие открыться, а грудную клетку расшириться, как можно глубже втягивая в себя воздух. Задерживая его. Медленно выпуская наружу.

Это изрядно пугает. Хотя кто-то из врачей мне как-то сказал, что дело не в сердце. Мол, я еще слишком молод, а все анализы в норме. Это чисто психологическая штука. Паническая атака. За которой обычно следует ломота в шее, а затем и головная боль.

Уже далеко не в первый раз я пожалел, что некогда повстречал Гарри, что судьба свела меня с Кейт, Блок и Лейком, что я не единственный сотрудник в своей фирме. Лучше б я оставался совсем один. Тогда никто не страдал бы из-за меня.

Когда дыхание понемногу нормализовалось, я встал и размял шею. Головная боль уже подступала, и я на сухую заглотил три таблетки ибупрофена. Прежде чем спрыгнуть с кровати, Кларенс повернулся и посмотрел на Гарри. Осторожно переставляя лапы, чтобы ненароком не наступить на укрытое одеялом тело Гарри, пробрался к изголовью кровати. Лизнул его руку и заскулил.

– Ну ладно, пошли, дружок, – сказал я.

Кларенс неохотно спрыгнул на пол.

Мы постояли еще немного вдвоем, глядя на нашего друга, лежащего на больничной койке. Радуясь, что он жив, но смертельно тревожась, что он никогда не очнется. И вроде оба понимая, что вероятность того, что Гарри откроет глаза, уменьшается с каждым днем.

– Мистер Флинн? – послышался чей-то голос.

Обернувшись, я увидел одну из медсестер, ухаживающих за Гарри. Поздоровался с ней, и она спросила, есть ли у меня минутка поговорить.

– Я постоянно вижу вас здесь, – сказала медсестра. – В связи со случаем мистера Форда было проведено собрание медицинского персонала, и мы решили поговорить с его родственниками и друзьями. Поскольку вы являетесь основным контактным лицом, мы подумали, что надо сказать вам это в первую очередь…

У меня перехватило горло, но я ухитрился подобрать слова.

– Что сказать?

– Состояние мистера Форда остается стабильным – мы хотим, чтобы это было ясно, – но в таких случаях, когда кома длится так долго, мы обычно говорим родственникам, что, может, настало время подумать о том, чтобы отпустить его…

– Отпустить?!

– Большинство людей, которые слишком долго пробыли в подобном состоянии, так и не приходят в себя. Я думаю, что вам и вашим друзьям следует начать готовиться к этому.

Она улыбнулась и мягко коснулась моей руки. А затем повернулась и ушла.

Кларенс опять заскулил.

* * *

Выйдя из больницы, мы съели по хот-догу в парке, а затем я отвез Кларенса к Дениз.

– Есть новости? Есть какие-то изменения в его состоянии? – спросила она.

Я покачал головой.

– Он обязательно поправится, Эдди, – сказала Дениз.

Я не стал рассказывать ей про свой разговор с медсестрой. Не хотел лишать ее надежды. Что-то промямлил, пытаясь подобрать ответ, а затем спросил:

– Почему ты так уверена?

– Потому что Гарри Форд слишком уж упертая личность, чтобы долго валяться в постели.

Добравшись до офиса – постоянно озираясь по сторонам и выбирая длинные объездные маршруты по городу, – я уселся у телефона в ожидании звонка Блок, уже чуть ли не в пятнадцатый раз перечитывая материалы по делу Джексона. Я просидел так несколько часов. Размышляя. Читая. Где-то ближе к вечеру глаза у меня, похоже, закрылись сами собой, поскольку когда я открыл их, офис был погружен в темноту и жутко болела шея.

И в поисках стратегии защиты Джона Джексона я не продвинулся ни на шаг. Мне нужно было поспать. С некоторых пор каждую ночь я проводил в другом месте. И все время на стрёме.

Я хотел, чтобы это дело уже было закончено.

Хотя завтра все только начиналось.

Невольно подумалось: интересно, доживу ли я до конца?