Реконструкция удмуртской мифологии как целостной картины имеет вполне различимые горизонты, видимые границы. То же самое, однако, можно сказать в отношении любой попытки историко-культурной реконструкции. Любой реконструктор – исследователь – ограничен в источниках. Иначе говоря, недостаточность источниковой базы, хоть самая малая, это то, что делает воображаемую «абсолютную» реконструкцию невозможной. Увеличение числа тех разнообразных «текстов» – письменных, визуальных, устных, вещных, которые и есть основа для конструирования, – мечта всех историков, этнографов, антропологов и фольклористов. Но вот ведь беда: важно не только количество и разнообразие первоисточников. В конце концов, источниковая база постоянно пополняется, со временем можно насобирать максимально возможный объем или представить себе «мифическую» ситуацию, когда у вас действительно все есть. Это было бы изобильное эльдорадо. Второй вопрос в инструментарии и технологиях интерпретации этого самого всего. И даже это всего лишь вопрос развития, динамики вашей профессиональной подготовки и науки в целом.

Есть, как всегда, еще и оборотная, неизвестная сторона луны. Это то, что профессиональные переводчики называют обычно семантическим зазором – разницей в значениях слов или выражений в исходном и переводящем языке, возникающей из-за того, что слова не имеют точного эквивалента или их значения могут сильно отличаться в зависимости от контекста. Только в нашем случае речь идет о семантическом зазоре, возникающем в процессе воссоздания культуры. Этот зазор – время, лежащее между нами и нашими предками, разница культур и образов жизни, смыслов и часто языков. Создавая или изучая их картину мира, миф, в котором они живут, насколько глубоко мы понимаем, что это лишь наши более или менее точные представления о том, как все было «на самом деле»?

Находившийся на русской службе бывший подпоручик прусской армии Густав-Теодор Христиан Паули в середине XIX века составил иллюстрированный альбом «Этнографическое описание народов России», который был издан на французском языке Императорским Русским географическим обществом в 1862 году – к тысячелетию Российского государства. В разделе, посвященном удмуртам, мы узнаем, что «жизнь вотяков невыносима для тех, кто не привык к ней с рождения: зимой они живут в больших деревянных избах вместе с телятами, козами, овцами и курами, весной же они все переселяются в хозяйственные постройки. Вотяки крайне суеверны. Если с ними случится какое-нибудь несчастье, те из них, которые не крещены, приносят жертвы злому духу: для этого закалывают гуся, утку или теленка, варят мясо в котле, при этом все присутствующие выливают несколько ложек бульона в огонь, после чего все вместе съедают мясо – тем церемония и заканчивается» [Паули, 1862].

«Невыносимость жизни» и одновременно манящий зов неведомого – тоже он, тот самый зазор. Стремясь преодолеть этот зазор, мы «переводим» смысл ушедшей культуры в систему современных смыслов: из смысла в смысл – sed sensum de sensu. Мы только и делаем, что пытаемся «понять, каким образом, даже зная, что то же самое никогда не говорится, можно сказать почти то же самое» [Эко, 2015: 13].

Однако реконструкция картины мира как системного мифа все-таки возможна – как в упорядоченном и довольно жестком научном формате, так и в форме образов и предчувствий. Очевидно, что многие вопросы и их решения будут вызывать споры или неприятие, некоторые вообще останутся без ответа. Эта книга – попытка одномоментного взгляда, брошенного где-то посередине. Это стремление помочь читателю, далекому от Удмуртии, услышать удмуртскую этнокультуру, ту звенящую мелодию Инву Утчан Гур – Мелодию Поисков Небесной росы, тот небесный жемчуг, который удалось-таки отыскать.

…Один из вариантов слова «заключение» / «итог» по-удмуртски звучит как йылсанкыл, что в буквальном (!) переводе значит «завершающее, заключительное слово». Кажется, все однозначно. Однако же не совсем. Система смысловых композиций, которые возникают в попытке перевести это слово на русский язык, разворачивается, как радуга в небе. Йылсанкыл можно понимать и как остро «отточенное / заостренное / остроконечное слово», где основа йыл означает «исток», «верхушка», «макушка», «острие», «конец». Слово, пришедшее от истока Реки, сидящее, как птица, на макушке Ели. Слово, соскользнувшее с острия меча Идна́-батыра, каплей упавшее с кончика пера Птицы. Слово-конец.