Практика морской блокады неприятеля хорошо известна в новой истории Европы. В период наполеоновских войн континентальная блокада стала первым примером масштабной попытки воздействовать на экономику неприятеля. В ходе Первой мировой войны масштаб, характер и цели экономического противоборства приобрели новые очертания.

Появление радиокоммуникации, дредноутов, а также нового рода сил военно-морского флота – подводных лодок – позволяло использовать методы так называемой дальней морской блокады, предполагавшей возможность полной изоляции целых частей мирового океана, таких как Северное море. Прежний опыт ближней («тесной») блокады и постоянных блокадных линий оказался неприемлемым ввиду уязвимости подобной практики, выявленной еще во время маневров до начала войны[41].

Новая стратегия также предполагала возможность установить практически полный контроль над морскими коммуникациями противника, разорвать привычные для него торговые связи «на значительном удалении» от его военно-морских баз[42]. В концептуальном отношении именно англосаксонская школа военно-морской стратегии со всеми ее очевидными на сегодняшний день сильными сторонами и изъянами была наиболее ясно оформлена среди стран Антанты накануне войны.

Концепция дальней («открытой») блокады[43] оформлена и обоснована в трудах Д. Корбетта, подчеркивавшего «особую важность сохранения собственных морских коммуникаций и разрушения торговых путей противника»[44]. В ставшем классическим труде «Некоторые принципы морской стратегии» автор посвятил целую главу методам достижения господства на море. Как и его предшественники, Д. Корбетт воспринимал господство на море как ключевое условие победы (в том числе вне зависимости от характера войны), а главным способом победы называл «решительное сражение» на море[45]. Абсолютизированная победа над флотом неприятеля в его понимании была своеобразным «символом веры»: «Он до сих пор таков и не нуждается в переработке. Никто не станет его оспаривать, никто не станет даже обсуждать его, и потому мы переходим с уверенностью к заключению, что первой обязанностью нашего флота является отыскание флота противника и его уничтожение»[46]. Показательно, что идея господства на море имела два измерения, и первым была именно блокада, направленная на прекращение морской торговли противника, однако прежде всего для того, чтобы спровоцировать генеральное сражение флотов, заставив главные силы флота противника выйти из защищенных баз[47].

В первом отечественном исследовании британской блокады П. Гельмерсен утверждал: в отличие от прежнего опыта, когда за счет кордона или цепи судов преграждался «доступ военным и коммерческим судам нейтральных держав в заблокированные проливы, бухты и т. д. неприятельского побережья, блокада 1914–1918 гг. представляет из себя исполинскую систему тесного военно-морского и экономического окружения Германии, проводившуюся в жизнь всеми доступными Англии средствами современной морской войны, не считаясь с нормами международного права»[48]. Более точное определение блокады в советской историографии предложено в работе И. Н. Каверина: «Совокупность насильственных мер (применение вооруженных сил, экономического и политического давления и контроля), направленных против международных экономических связей Германии, с целью ее изоляции от внешнего мира и захвата ее рынков»[49].

Поскольку Первая мировая война стала в полном смысле затяжной тотальной войной, требовавшей привлечения максимального количества ресурсов всех ее участников, мировая торговля, в том числе с учетом участия в ней нейтральных государств, не могла не стать ареной ожесточенного противостояния сторон. Я. А. Иоффе писал: «Мировая война 1914–18 гг. являлась не только грандиозной военной борьбой, но и такой же огромной экономической операцией»[50]. Перманентное изъятие из привычной мирной жизни сотен тысяч рабочих рук обескровливало промышленность и сельское хозяйство, запасы мирного времени «не могли удовлетворять возрастающие день ото дня военные потребности, поэтому для воюющей страны представлялось особенно важным не только сохранить, но и расширить внешнеэкономические связи»[51].

Расширявшиеся масштабы войны, в том числе экономического противостояния, не могли не затронуть нейтральные государства. В первые месяцы войны не существовало четких блокадных линий, особый контроль осуществлялся над проливом у острова Фэр-Айл (англ. Fair Isle Channel), проводился перманентный досмотр судов, в том числе судов нейтральных государств[52]. Уже в самом начале октября 1914 г. благодаря установке минных полей и закрытию для нейтральных судов портов восточного побережья Британии ни одно судно, следовавшее через Ла-Манш в Голландию или Скандинавские государства, не могло избежать досмотра[53]. При этом инспекция судов в новых условиях осуществлялась не в открытом море, а непосредственно в британских портах при постоянной угрозе конфискации груза в случае отсутствия доказательств того, что груз не предназначался для военных целей[54].

Подобные меры вынуждали нейтралов искать альтернативные маршруты через север, а наступление осеннее-зимнего периода затрудняло досмотр кораблей на этом направлении. Недостаточность принятых для установления блокады мер подтолкнула адмирала Д. А. Фишера, первого лорда Адмиралтейства, объявить в ноябре 1914 г. все Северное море военной зоной. «Адмиралтейство объявило, что все суда, идущие в Балтийское море, в Норвегию, Данию и Голландию, должны следовать по Английскому Каналу и Дуврскому проливу»[55]. Несмотря на громогласные заявления, блокировать все Северное море Британия была просто не в состоянии. Активность германского подводного флота вынуждала Лондон идти на самые решительные меры. В конце 1915 г. немецкое командование располагало подлинными приказами британского Адмиралтейства, в соответствии с которыми королевские гражданские судна вооружались не только для обороны, но им «предписывалось пользоваться своими орудиями… наступательно, т. е. расстреливать неприятельские подлодки, как только и где бы их ни заметили, прежде чем они обнаружат намерение начать атаку»[56].

Последствия для Германии не заставили себя долго ждать: она лишалась подвоза продуктов питания, отдельные отрасли хозяйства нейтралов под давлением Лондона были вынуждены переориентировать свою внешнюю торговлю в британских интересах, само свободное плавание по Северному морю фактически было ликвидировано как явление по причине высокого риска уничтожения[57]. Начавшаяся 2 ноября 1915 г. «голодная» блокада Германии усиливала продовольственный кризис, вызванный боевыми действиями в Пруссии[58]. Для Британии, получившей 22 сентября 1914 г. болезненные удары германских подводных лодок (последовательное потопление крейсеров «Абукир», «Хог» и «Кресси»), концепция экономического удушения неприятеля стала важным способом ведения войны. Пожалуй, наиболее красноречивым ее выражением являются слова министра Э. Грея, который обосновывал запрещение ввоза в Германию средств питания тем, что в «Германии нет разницы между гражданским населением и военной силой»[59]. Тяжелейшая для Германии блокада объяснялась неоднократным грубым нарушением немцами «самых элементарных принципов законов наций и общей человечности» как на полях сражений, так и на море в отношении торгового флота[60].