В прошлом очерке шла речь об «лингвистическом горизонте», протянувшемся от Балтики до Урала, где в конце I тысяч. до н. э. – начале I тысяч. проходило непрерывное смешение разных расовых и этнических групп и племён. Западные европеоиды встретили здесь волны индоиранцев с юга и уральцев с севера. Это смешение продолжалось и во 2-й половине I тысяч. В результате этого сложились народы, вобравшие в свои языки элементы речи древних финнов и угров. Симбиоз этих элементов привёл к образованию финно-угорской языковой семьи. Народы, в языках которых возобладал тюркский компонент, вошли в тюркскую языковую семью. И те и другие приняли участие в этногенезе современного населения Среднего Поволжья, и вклад их нисколько не меньший, нежели вклад восточных славян, а в чём-то даже и больший.

Начнём с того, что на бескрайних просторах от Дуная до Тихого океана, от сибирской тайги до Гималаев и джунглей Индостана живут две огромные языковые семьи народов – уральская и алтайская.

Самым древним народом (или народами), праязык которого лёг в основу семьи уральских языков, являются выходцы из регионов Урала (отсюда и название семьи), Предуралья и Западной Сибири – племена угров (угр, огр). «Угр» значит «мужчина», «человек» – древнейшее самоназвание. И хотя уральская родина угров всего лишь гипотеза, тем не менее в истории, в антропологии и лингвистике принято такое название.

Угры – древнейшие племена с удивительной антропологией. Уральская раса, к которой они принадлежат, являет собой смешанные между европеоидами и монголоидами черты, представляя пример самого древнего «плавильного котла народов», восходящего своей древностью к мезолиту. Котла, в котором сошлись племена востока и запада, расы Европы и Азии.

Если не принимать во внимание геродотовых иирков, то племенное имя «угр» известно с первых веков н. э., с начала Великого переселения. Угры были в первых рядах «армий», в которых сплотились древние кочевники степи, неслучайно родовое имя «угр-угур-огур-огр» рефреном звучало в названиях крупнейших гуннских племён. Кутри-гур-ы, ути-гур-ы, онон-гур-ы и другие племена, да и сама древняя орда, назывались уральским словом «гунны-огунры». Этноним «угр, угур» присутствует во всей ранней истории кочевых племён, словно указывая на истоки их генезиса.

Две мощнейших волны степных завоевателей VI–IX вв., буквально «разорвавшие» Центральную и Южную Европу, носили названия «огры» («обры-авары») и просто «угры» («мадьяры»). Угорскими по происхождению были и племена печенегов, и главные рода башкир, составившие «ядро» башкирского племенного союза. Огромная тюркоязычная орда, сложившаяся в VIII–IX вв. на просторах Приаралья, также называлась «огуры» («огузы»). Корень гур свидетельствует о присутствии в их этническом сложении угорского начала. Угорский компонент, угорское начало, пронизывает вообще всю Восточную Европу, и Сибирь, и Среднюю Азию, соединившись на западе от мест своего происхождения с финнами, а на юге и востоке с тюрками.

Но если с восточными финнами действительно произошло соединение на основе взаимного проникновения, то с тюрками скорее можно говорить о «взаимном разделении», потому что в конце I тысяч. до н. э. эти прототюркские и протоугорские племена будущего гуннского союза представляли собой скорее «однородную» этническую массу, нежели предков разных народов.

Группы кочевников, говорящие на прототюркских и уральских языках, стали выделяться из этой «однородной» массы в первых веках новой эры, причём и западно-тюркские диалекты, и угорские были густо «сдобрены» заимствованиями друг из друга. Во всяком случае, те значительные древнетюркские включения, которые наблюдают лингвисты в современном венгерском языке (который мадьяры принесли в Европу из Предуралья), не оставляют сомнения в своём происхождении из первых веков нашей эры, то есть тогда, когда предки онгров-венгров и предки тюрок вместе кочевали в одних ордах, чтобы потом разделиться.

Это деление началось, вероятно, в IV–VI вв., когда угро-тюркские племена сабиров, угров-мадьяр, протобашкир, ранних печенегов стали смещаться к северным кочевьям, в лесостепь и степь между Волгой и уральскими предгорьями. Кочевники, оставшиеся в степях Прикаспия и Приаралья, всё более вбирали в себя тюркские элементы, которые, смешавшись с угро-тюркскими, стали платформой кыпчакского (куманского) языка западных тюрок.

Тюрки – великая семья народов. Явившись на историческую сцену практически в одно время со славянами, они немедленно стали одним из народов, что называется, «пишущих» историю. Тюркоязычные элементы, обозначившись сначала в гуннских ордах, стали затем охватывать всё большее и большее число степных родов. Сначала это были племена североиранцев-андроновцев и среднеазиатских саков, которые принесли в тюркский мир не только богатейшую культуру, но и огромный духовный пласт (религиозная борьба двух начал, летоисчисление, эпос, легенды о происхождении). Тюркская и североиранская культуры за тысячелетнюю совместную историю переплелись настолько тесно, что порой трудно отличить, что пришло от тюрок, а что – от иранцев.

Разрастаясь, тюркоязычная семья народов принимала в свои ряды всё новых и новых членов, при этом, не зная расовой дискриминации, охватывала племена и монголоидов, и уральцев, и европеоидов – одним словом, всех, готовых жить, подчиняясь законам степи. И в итоге создала великую цивилизацию «степного типа», не похожую на привычную для нас европейскую «цивилизацию городов», но тем не менее доказавшую своё право на существование.

Предки тюрков («торк» – «крепкий») переняли у сарматов- иранцев родовой термин «ар» («арья») и стали строить названия своих родов, используя этот корень: сув-ар, хаз-ар, булг-ар, ав-ар и другие, эти этнонимы построены по одному принципу. В IX в. среднеазиатский учёный Махмуд Кашгарский этимологизировал этноним «татар» как «пришлый (чужой) человек», выделяя «ар» как обозначение человека[7].

От иранцев восприняли предки тюрков и письменность. Как это ни удивительно, «дикие» кочевники знали грамоту. В VI в. византийский дипломат Менандр Протиктор указывал в своих записях, что прибывший в Константинополь тюркский посол Маннах привёз послание от кагана тюрок, написанное так называемым скифским письмом. Из этого скифского письма впоследствии, в V–IX вв., было модифицировано тюркское руническое письмо, просуществовавшее до X в. и заменённое на уйгурский алфавит, которым пользовались и в Золотой Орде. «Дикие» тюрки имели передовую для своего времени армию, обладавшую отличным вооружением и техникой ведения боя, опиравшейся на использование тяжеловооружённой конницы.

Из-за скудности источников история древних тюрок нам практически неизвестна. Л. Гумилёв в своих трудах пытался построить стройную концепцию истории древних тюрок, но ввиду отсутствия сколь-нибудь надёжных данных очень многое, что называется, «допускал». Читать эту «историю» интересно, но реальности в ней порой не больше, чем в ином историческом романе. Однако, рассказывая об уграх и тюрках, средневековых кочевниках – наследниках древних скифов и сарматов, будет уместным привести цитату из произведений Гумилёва, посвятившего изучению кочевников всю жизнь и искренне любившего тюрок.

«Кочевники вообще, а гунны и тюрки в частности изобрели такие предметы, которые вошли в обиход всего человечества как нечто неотъемлемое. Такой вид одежды, как штаны, без которых невозможно представить себе мужской пол, изобретен кочевниками в глубокой древности. Кочевая повозка, служившая домом, изогнутая сабля, превосходившая по боевым качествам и вытеснившая тяжёлый прямой меч европейцев, сложный многосоставной лук, метавший стрелы до 700 метров, стремена, без которых немыслим бой верхом, – всё это дали миру кочевники и тюрки в их числе…»

Народы, говорящие на тюркских и угорских языках, ныне разделены лингвистами на две разные языковые семьи. Алтайскую (по имени предполагаемой прародины тюрок – Алтая) и уральскую. При этом и та и другая языковые семьи объединяют в своих рядах настолько разные в расовом смысле и в смысле уклада жизни народы, что провозглашённое лингвистами родство многие учёные склонны объяснять не общим происхождением, а скорее длительными контактами этих народов между собой в зонах совместного проживания.

Алтайская языковая семья объединяет в себе, кроме тюркских наречий, ещё монгольские, тунгусо-манчжурские и корейско-японские языки, имеющие весьма отдалённое сходство с тюркской основой, но такая же ситуация присутствует и в уральской языковой семье, куда сведены народы, не менее разные, чем «алтайцы».

Достаточно того примера, что очень близкие по языку обские угры (ханты и манси) и венгры антропологически принадлежат к разным расам, но те же самые венгры, будучи антропологически сходными с жителями Финляндии, в языковом отношении стоят с финнами на двух разных «краях» уральской языковой семьи. Для того чтобы хоть как-то объяснить создавшееся противоречие, в исторических дисциплинах принято положение, что родство языков не всегда означает родство народов, и приведённые выше примеры тому подтверждение. Однако что-то общее, что-то, что объединяет эти народы сильнее, чем язык и раса, безусловно, имеется.

Берясь за столь сложную тему, как финно-угры, наивно претендовать на всеобъемлющую характеристику этногенеза и истории этой языковой общности. Научные точки зрения на происхождение и историческое развитие как всей совокупности финно-угров, так и отдельных её народов порой настолько различны, что формулировка каких-то общих выводов и положений вряд ли вопрос ближайшего времени.

Родство финно-угорских языков, провозглашённое в конце XVIII в. в Западной Европе, носило, безусловно, больше политический, нежели научный характер. Преподнесённое в те времена обществу как открытие, генеалогическое родство финно-угорских языков не нашло подтверждения в дальнейших исследованиях. А уж антропологическая несхожесть представителей западных и восточных финно-угорских этносов бросается в глаза и без всяких научных изысканий.

Однако за 200 лет изучения проблемы были созданы университеты и институты, проведены симпозиумы, фестивали, конференции, «съезды народов». Тезис о родстве вдолблен ученикам, а учителя получили награды, учёные – степени и звания. Тем не менее главный вопрос остался нерешённым. Является ли финский язык генетическим продолжением древнего угорского, а западные финны потомками охотников Урала или финно-угорские языки есть «плод» смешения прафинского и праугорского языков в «контактной зоне» Поволжья и Волго-Камья? Точного ответа на этот вопрос нет и сегодня.

Финны – кто они? Не вдаваясь вглубь тысячелетий, начнём с того предположения, что в I тысяч. до н. э. очагом, откуда расселялись предки прибалтийских и волжских финнов, была территория от современного города Риги до Валдайской возвышенности и верховьев реки Оки. Отсюда прафинны начали движение в северную часть Прибалтики и в бассейны верхней Волги, Оки и Клязьмы. На западе, в Прибалтике, прафинны рано столкнулись с древними германцами, от них и получили этническое имя «финны», которое германцы передали потом римлянам. Римский историк Тацит упоминал феннов в I в.

Этноним «фенн» связывают с древнегерманским словом fenna – «болото, грязь», что перекликается с самоназванием современных жителей Финляндии – суоми, от финского слова suo – «болото» и maa – «место обитания». Возможно, древние финны предпочитали селиться по глухим лесистым местам, в изобилующих болотами лесах северо-запада Восточной Европы, за что и получили своё имя.

Крупные, сильные люди, неутомимые охотники, знающие и любящие лес, типичные европеоиды беломоро-балтийского «светлого» типа, прафинны расселившись по Прибалтике и северо-западу Восточной Европы, образовали в начале I тысяч. несколько родственных племён, о которых упоминает в VI в. Иордан, называя их общим именем Thiudos.

Thiudos (чудь) – так называли древних финнов славяне (этноним «финн» пришёл в русский язык очень поздно). Считается, что это название – чудь – древние славяне заимствовали от готов, когда готы начали в III в. движение на юг Европы. Тогда прибалтийские финны примкнули к готскому союзу племён и стали для окружающих народов частью готской орды, участников которой вожди-готы называли «тьюдд» («народ», «люди»)[8].

В славянских языках слово «тьюдд» переиначилось как «чудь» и на долгие века стало названием финских народов. Всех сходных с финнами по образу жизни и языку жителей севера Восточной Европы славяне называли «чудь», отмечая только локализацию («чудь заволоцкая», «чудь заонежская» и др.). В средневековых новгородских диалектах «чудь» трансформировалось в «чудна», «чухна» (отсюда «чухнарь», «чухонец», «чухня») – этноним, распространившийся со славянами и на Урал, и в Сибирь.

Племена чуди (ливь, эсть, карела и др.), жившие на северо-западе Руси, активно участвовали в событиях русской истории. Они на равных с новгородскими словенами «изгоняли», а затем «призывали» варягов. Чудские воины участвовали в походах князя Олега на Киев и на Царьград, участвовали в походе князя Владимира на Полоцк. Чудь была в числе «лучших людей», переселённых князем Владимиром на юг Руси для защиты от половцев. При этом в одной из летописей автор оговаривается, что «чудь – иже суть немцы» (т. е. немы, не говорят по-русски).

Живя долгое время среди славян, чудские племена северо-запада Руси постепенно смешались с ними (только в Прибалтике оформившись в самостоятельный народ эстонцев, близкий по языку к скандинавским финнам) и растворились в великорусской среде, оставив этнический термин «чудь» («чухна») в топонимике Русского Севера и Приуралья, в русских фамилиях Чуднов, Чудинов, Чудин, Чухнарев, Чухнин и других.

Финнов, расселившихся на восток от мест первичного обитания, Иордан, вероятно, назвал «васинброги» (весь) и «меренс» (меря). Восточно-финские племена меря, весь, водь и мурома занимали всё Волго-Окское междуречье и левобережье Верхней Волги вплоть до реки Унжи. Самым сильным и самым многочисленным из волжско-финских народов были меря. О них пишет Иордан, они не сходят со страниц русских летописей. В 859 г. меря упоминается как платящая дань варягам наряду со славянами и другими племенами. В 907 г. меряне участвуют в победной экспедиции князя Олега в Византию. В 1-й половине II тысяч. меря, мурома, весь и водь были ассимилированы славянами, став частью русского населения Северо-Восточной Руси и «влившись» таким образом в средневеликорусский этнос.

Живой мерянский язык не дошёл до нас, но оставил память о себе в топонимике русской земли. Сотни названий географических объектов имеют восточнофинское («мерянское») происхождение, в том числе и главный город России, Москва, названный, по одной из версий, по имени мерянской реки, на которой стоит[9].

Русский учёный М. Ломоносов отдавал должное чудскому компоненту в русской истории, указывая: «И то правда, что от переселений и дел военных немалое число чудского поколения соединилось с племенем словенским и участие имеет в составлении российского народа… Многие области, которые в самодержавстве русских князей чудским народом обитаемы были, после словенами наполнились. Чудь частью с ними соединилась, частью уступив место, уклонилась далее к востоку и к северу. Показывает сие некоторые остатки чудской породы, которые по словесным преданиям от словенского поколения отличаются, забыв употребление своего языка. От сего не токмо много сёл, но и рек и городов и целых областей чудские имена в России, особливо в восточных и северных краях, поныне остались. Немалое число чудских слов в нашем языке употребляются».

Мурома, меря, весь и водь были финно-язычными племенами, к которым мог быть применён средневековый этноним «чудь». Они в наибольшей степени сохраняли и прафинский язык, и европеоидный беломоро-балтийский антропологический облик. Племена прафиннов, ушедшие ещё дальше на восток и юго-восток, столкнувшись с древними обитателями этих территорий и пришельцами с востока, смешались с ними, сумев сохранить свой восточно-финский язык и свой антропологический тип только как субстрат, то есть составную часть нового лингвистического и антропологического облика.

Эти племена расселялись в начале I тысяч. н. э. практически в центре Восточно-Европейской равнины – от Верхней Оки и по её правобережью до самого слияния с Волгой и дальше на восток до устья Суры. Их можно назвать прамордовскими.

С самого начала своего образования они складывались под очень разнородным влиянием других, более развитых экономически и культурно народов. Западная часть прамордвы на рубеже I и II тысяч. подверглась нашествию воинственных племён сарматского круга, дав начало культуре рязано-окских могильников. В результате этого на берегах Средней Оки сложился народ воинов, активно принимавший участие в военных событиях, происходивших в первых веках н. э. в Восточной Европе. Об этом рассказала археология культуры рязано-окских могильников, наполненная римскими, приазовскими и другими импортами, в том числе импортами военными, знаковыми.

Затем рязано-окские предки мордвы приняли участие в готском движении, вступили в контакт с воинской верхушкой готов и приняли участие в их походах. В этот период прамордва Среднего Поочья попала под сильное влияние как самих готов, так и восточных балтов, бывших составной частью готской орды. Археологи уверены, что чрезвычайно милитаризованные предки мордвы не могли оставаться в стороне от событий Великого Переселения, и их этногенез продолжался в условиях далеко не мирных.

Эта прамордва, которую условно можно назвать «рязанской» (так как она размещалась на территории современной Рязанской области), испытала сильное «гото-балтское» проникновение, переняв от них и навыки ведения хозяйства, и социальную организацию. В языке современной мордвы-эрзи известны лексемы, происхождение которых можно объяснить только влиянием прагерманского языка готов. В свою очередь от балтов пришли в мордовский язык слова, связанные с хозяйственной деятельностью, такие как: «стойло», «нож», «поросёнок», «невод» и др.

Имеются параллели в культуре балтов и мордвы: балтский богатырь Чимпас стал у мордвы именем бога, а мордовский громовержец Пургинесе похож на балтского Перкуна (Перунаса). Оставили балты и готы свой след и в антропологии мордвы, особенно мордвы-эрзи, привнеся в неё черты западных европеоидов.

Надо полагать, что в последние века до н. э. на юго-западную часть городецких племён – предков мордвы не меньшее влияние оказала окружавшая их скифско-эллинская земледельческая культура (будины и гелоны), о чём писал в своё время В. Семенкович. Во всяком случае, уже не видятся неожиданностью в своём созвучии мордовское слово «тятя» и греческое «тэтта» («отец») или мордовское «ватракс» и греческое «ватракш» («лягушка»). Да и название мордовского народа эрзя очень похоже на греческое «арсан» («человек»).

Ещё большему, но теперь уже скифо-сарматскому влиянию подверглась жившая восточнее прамордва, которую можно условно назвать «окско-сурской» (так как она жила в Окско-Сурском междуречье). Влияние сарматского (аланского) мира на эту группу племён было колоссальным. Металл, скотоводство, земледелие значительные лингвистические заимствования в языках мордвы пришли от иранцев.

Кроме этого, «окско-сурская» прамордва расселялась в местах, в которые не прекращался приток с севера и северо-востока многочисленных групп угров. При этом чем дальше на восток, тем сильнее шёл этот приток. Волго-Окско-Сурское междуречье было крайней зоной проникновения угров, не переходивших границ леса и степи. Они смешивались и растворялись среди «окско-сурской» прамордвы, привнося в её язык и антропологию уральский субстрат.

К началу I тысяч. на указанных выше территориях жило большое количество родовых групп прамордвы, которые в первые века н. э. стали складываться в племенные союзы. При этом в каждом конкретном регионе складывалась группа племён с особенностями местного развития, присущего только этой группе (эта ситуация для мордовских племён сохранялась до позднего Средневековья). В Среднеочье и в низовьях Оки это были племена, подвергшиеся влиянию гото-балтского союза – условные предки мордвы-эрзи. В бассейне Цны и южнее, а также в восточной части Волго-Окско-Сурского междуречья это были племена, находящиеся под очень сильным сарматским (аланским) влиянием – условные предки мокши и буртасов.

В левобережье Средней Волги и дальше на восток угорский субстрат уже преобладал над финским, постепенно, чем дальше на северо-восток, вытесняя его вообще. Впрочем, по образу жизни и по своему хозяйственному укладу все эти племена продолжали оставаться жителями леса, умелыми охотниками и рыболовами, добытчиками мёда диких пчёл.

Представляя собой конгломерат сходных в целом племён, они получили от своих южных соседей – иранцев общее обозначение «мард», означавшее в иранских языках «мужчина». Этноним «мард» разошёлся по Среднему Поволжью и вошёл в литературный обиход раннесредневековой Восточной Европы и Византии, хотя на Ближнем Востоке остался неизвестным.

Каждый, кто пишет о древней мордве, «обязан» назвать Иордана, упомянувшего народ mordens ещё в VI в. (при этом Иордан описывал события IV в.). Затем уже в X в. византийский император Константин Багрянородный целую страну называл Мордией. Славяне, состоявшие с сарматами-аланами в племенных союзах, восприняли от них этот этноним, переосмыслив его как «мордва», где суффикс – ва служит обозначением множественности (по типу лит-ва, татар-ва, брат-ва), и, начиная с XII в., этноним «мордва», «мордвич» встречается на страницах русских летописей.

Термин «мард» стал нарицательным для древнего населения Среднего Поволжья. В Покамье сделался одним из самоназваний народов коми («морт» – «человек») и удмуртов («уд-морт» – «сильный человек»), хотя, по утверждению ряда учёных, сами мордвины так себя не называли, предпочитая эндоэтнонимы «эрзя» и «мокша»[10] 10. О мокше позже, а что касается эрзи, то в свете контактов её предков с сарматами появляется иранская версия происхождения этнонима, в основе которой лежит иранский термин «ар» («человек») в значении «ар-сайя» («героический человек»).

Возможно, так себя называли гордые аланы, жившие среди мордвы. «Арсайя» в мордовских языках трансформировался в «эрзя» («ар-са»), став этнонимом, а термин «мард» сохранился как название мужчины-супруга (мирдье)[11].

С начала VIII в. мордовские племена Волго-Окско-Сурского междуречья вместе с другими народами Поволжья попали в зависимость от Хазарского каганата. Хазарский каган Иосиф в X в. в числе подвластных ему народов упоминал народ арису, который большинство современных учёных идентифицирует с мордвой-эрзёй. В IX–X вв. упоминали о народе арса и арабские хронисты. Видимо, на Востоке термин «арса» («арджане») стал главным для обозначения мордовских народов (этноним «мордва», как и этноним «мокша», арабы не знали).

Культура Хазарского каганата – средневековой восточноевропейской империи – оказала влияние на поволжские народы мордвы и чувашей, в частности привнеся в их религиозные верования идею единобожия и наполнив эти верования ветхозаветными мотивами. Политическим наследником Хазарского каганата в Среднем Поволжье стало государство волжских булгар. Мордовские племена, жившие в непосредственном соседстве с угро-тюрками, сильно тяготели к степному миру, а западные племена «рязанской» прамордвы, наоборот, стали постепенно смешиваться с вятичами и кривичами.

Вслед за славянскими земледельцами в земли «рязанской» прамордвы пришли киевские Рюриковичи, а после христианизации вятичи, местные балты и среднеокские финны «влились» в древнерусский народ. Память о себе «рязанская» мордва сохранила в топонимике. Академик А. Шахматов не сомневался в том, что название Рязань есть изменённое в славянских наречиях «эрзя (нь)». Следы фонетики среднеокских финнов живут в особенностях южновеликорусского говора – это, например, знаменитое яканье (вядро, сястра, чаво).

Средневековая мордва не сумела создать независимого государства, постоянно находясь в вассальной зависимости от более сильных соседей, однако из «хазаро-булгарского» периода своей истории мордовские предания вынесли память о каком-то былом единстве народа. Здесь имеется в виду цикл песен о вожде Тюште. В ранних песнях Тюштя имеет характер титула вождя, а в позднем цикле песен Тюштя – собственное имя мордовского властителя с добавлением титула «Тюштя каназор», то есть «повелитель». В некоторых песнях он вообще именуется «Масторонь кирди» («хозяин страны», «самодержец»), а древний период мордовской истории называется «Тюштень пинге» («Век Тюшти»).

Возможно, данные сказания хранят память о квазигосударстве предков мордвы, погибшем до образования Хазарского каганата. В этой связи представляется важным сообщение археологов о вторжении в VII в. на Среднюю Оку кочевнических орд, разгромивших наиболее передовые в культурном и социальном плане племена рязано-окцев. После этого погрома, кстати, остатки рязано-окцев ушли на восток, «влившись» в этногенез окско-сурских мордовских племён.

Начиная с XIII в., мордва фигурирует как подвластный народ – в составе сначала Золотой Орды, затем Казанского царства, а затем уже и Московской Руси. Правда, в Золотой Орде мордва выступает скорее как вассал Джучидов, участвуя и во внешних войнах Золотой Орды, и в междоусобицах русских князей. Например, в 1319 г. в отрядах московского князя Юрия Даниловича, воевавшего с тверским князем Михаилом Ярославичем, были татары и мордва, а в 1339 г. в походе ордынского царя Узбека на Смоленск (бывший литовским владением) вместе с рязанскими, московскими, ростовскими князьями участвовали «мордовские князи с мордвичи».

А вот в Российской империи мордва подвергалась закрепощению. Мордвины, не желая мириться с этим, не только участвовали во всех восстаниях против имперского центра, начиная со Смуты и заканчивая пугачёвщиной, но и уходили из Среднего Поволжья и на восток, и на юг, подальше от царских чиновников и помещиков.

За без малого четырёхсотлетнее пребывание мордвы в подданстве российской короны она расселилась на территориях современной Башкирии, Татарстана, Чувашии, Самарской, Пензенской, Оренбургской, Ульяновской, Саратовской областей, в Сибири, на Дальнем Востоке, на Украине и даже в Предкавказье, Закавказье и в Средней Азии. Новые места, конечно, не спасли мордву от царской кабалы и русификации, но, даже утратив родной язык, многие переселенцы помнили, что они мордва.

Жёсткая политика царизма по обрусению поволжских «инородцев» переформатировала их этническое самосознание. В конце XVIII и в XIX вв. огромное количество мордвы заговорило по-русски, их дети стали считать себя русскими и даже славянами, и потомки этой обрусевшей мордвы вряд ли уже поверят, что их предки принадлежали к древнему храброму и свободолюбивому народу. Трудно сказать, хорошо это или плохо. Может быть, в этом и заключается смысл истории этносов, когда из малых племён складываются великие народы, «пишущие» историю земли, к которым, безусловно, принадлежит русский народ. И принадлежит во многом потому, что вобрал в себя энергию и волю народов, «влившихся» в него.

Эти слова, про «влившийся народ», можно в полной мере применить ещё к одному этносу финно-волжской языковой группы, к народу мари. Этническая история марийцев имеет отношение к Волго-Окско-Сурскому междуречью, поэтому заслуживает упоминания. Марийцы делятся на две основные группы – луговые и горные, из которых луговые живут на левом, пологом берегу Средней Волги (отсюда и название) и представляют собой в большей степени носителей уральского антропологического типа. Марийцы горные занимают земли на правом, высоком берегу («на горах», отсюда и название) Волги, между устьем Суры и Большого Сундыря, и имеют уже европеоидную внешность.

В начале I тысяч. предки марийцев жили рядом с прамордвой, занимая территории по обеим сторонам Средней Волги, от устья Оки до устья речки Казанки, и были «передовым отрядом» волжских финнов в деле контактов с населением Прикамья. На западе с ними соседствовали балты. От них к марийцам пришли некоторые навыки ведения хозяйства, о чём говорят балтские заимствования в марийском языке, относящиеся к первым векам нашей эры: «кузнец», «мякина», «шест», «деньги», «удача», «серп», «поле», «горшок» и др.

У марийцев, как и у эрзян и мокшан, есть «внешнее» название – экзоэтноним «черемисы». Термин «черемис» можно разделить на две части, одна из которых «мис» – финское mies («человек»), а первая часть отвечает на вопрос «какой?» и у разных исследователей толкуется по-разному. «Восточный», «боевой», «передовой» и другие. Однако сами себя марийцы так не называют, а что касается их самоназвания, лежащий в его основе корень мар (мер) – один из самых древних в Восточной Европе. Его можно услышать в имени древнего народа – ким-мер-рийцев. Он присутствует в северокавказских наречиях в виде «мар» («мужчина»). Это говорит о древности этнических связей народов Восточной Европы.

Впервые этноним «черемис» («цармис») упомянут в X в. у уже известного нам кагана Иосифа, в списке народов, подвластных хазарам, а уже с XII в. этноним «черемиса» прочно входит в русское летописание. Мордва и марийцы, имевшие в древности очень близкие язык и культуру, общие религиозные верования, жили бок о бок на территории Волго-Окско-Сурского междуречья, и со временем часть марийцев слилась с мордвой, а часть ушла на восток, оставив в память о себе следы в топонимике региона.

Средневековые марийцы (особенно луговые) занимали по отношению к московскому империализму позицию, ещё более непримиримую, чем мордва. И были очень воинственным народом – в русском летописании марийцев называли «злолютыми ратниками». Рано попав в сферу влияния степного мира, марийцы довольно легко подвергались тюркизации (считается, что северная отрасль чувашей – вирьял – это отюреченные марийцы). Связав свою судьбу с тюрками, марийцы после присоединения в XVI в. Казанского царства к Московии оказали ожесточённое сопротивление. Так называемые Черемисские войны продолжались 30 лет.

Черемисы потерпели поражение и были буквально растерзаны карательными отрядами, однако принимали участие и во всех последующих антимосковских выступлениях и восстаниях, и в XVII, и в XVIII вв., при этом понесли такие потери, что в XIX в. оказались практически на грани исчезновения. Во всяком случае, доктор медицины, профессор М. Кандаратский, изучавший в конце XIX в. марийцев, указывал: «…грустно писать о таком племени, как черемисы. Печально настоящее этой народности, печально прошедшее, и ещё печальней будущее. До настоящего времени, а может быть, и до конца существования этого племени, что очень вероятно – одна только непроглядная темень». Немало черемисов, крестившись, стали русскими, «влились» в этнос великороссов Поволжья, и только события октября 1917 г. открыли новую страницу в истории марийцев.

Родство языков не всегда означает родство народов. Люди, живущие на одной территории, в одной стране, на земле, где жили их предки, даже если говорят на разных языках, всегда найдут «общий язык» между собой. И напротив, даже говорящие на родственных языках, но живущие в разных странах народы не могут найти общий язык из-за разной истории, разной идеологии, разных целей и задач, поставленных перед этими народами историей. Посмотрите на отношения русских и поляков. Кто скажет, смогут ли когда-нибудь эти родственные народы ужиться в одном государстве? А финно-угры и славяне живут вместе больше 1 000 лет, без взаимных претензий и упрёков. Видимо, не язык и даже не антропологическое родство объединяют народы. Их объединяет общая территория, общая историческая судьба, общая родина.

История разделения языков на семьи началась с разделения народов на национальности. Нам, живущим в современном мире, многие постулаты этого мира кажутся незыблемыми, существовавшими веками. Это, например, язык. Или национальность. Этой незыблемости учат со школы, и мы искренне верим, что русский человек, допустим, XIII в. абсолютно идентичен русскому человеку века XXI – по взглядам, по мировоззрению, по менталитету. Эта вера живёт в нас, и опровергать её кажется не только нелепо, но и кощунственно. Действительно, сегодня национальная принадлежность – это фактор, определяющий жизнь человека и его отношение к этой жизни, но так было не всегда, и началось это совсем недавно.

Вопрос о национальностях остро встал в XVIII в. в Европе, зародившись как «идея национализма». Не секрет, что и в древнем мире, и в Средневековье в полиэтнических государствах вопрос о национальности того или иного индивидуума не то чтоб не стоял, он зачастую даже не ставился. На первом плане стояла или принадлежность этого индивидуума к какой-либо социальной страте (сословию), или конфессиональная принадлежность. Люди до XVIII в. не воевали друг с другом, делясь на национальности. Войны носили характер империалистических, династических или религиозных, но никто никого не уничтожал по признаку нации или расы.

Идея разделения людей на национальности понадобилась в XVIII в. как инструмент борьбы с европейскими империями. После произошедшей в самом конце XVII в. «Великой революции» во Франции (а Франция в Средневековье тоже была, по сути, многонациональной империей) понадобилась идея, объединяющая народ под знаменем «Свободы, Равенства и Братства», и этой идеей стала идея «единой нации». После того как эта идея завладела умами европейцев, начался так называемый «рост национального самосознания», охвативший все слои тогдашнего общества. Люди стали остро интересоваться своей нацией и историей этой нации. Сначала Наполеоновская Франция, потом объединение Германии, потом Италии, потом русско-турецкие войны за освобождение братьев-славян. Впервые люди стали осознавать себя не католиками, православными, мусульманами и протестантами, а французами, англичанами, славянами, турками и др. Собственно, этот рост «национального самосознания» вкупе с другими факторами и разрушил все европейские империи к середине XX в. А войны по признаку национальности стали самыми кровопролитными в истории человечества.

Но речь не об этом. С технической точки зрения разделить людей на национальности и тогда, и сейчас можно только по признаку языковой принадлежности, и это дало толчок такой науке, как лингвистика. Учёные европейских стран с энтузиазмом принялись изучать строение и происхождение своих языков, сравнивая их с другими. В XIX в. по мере накопления материала и использования сравнительно-исторических методов языки стали объединяться в группы и семьи по признакам сходства строения и звучания. И тут в науку стала вмешиваться политика. Стремление доказать принадлежность языка своей нации к какой-либо «великой семье народов» (а по возможности доказать лидерство в этой семье) порой вынуждало учёных делать поспешные выводы, а порой и подтасовывать факты.

Иногда и сами языки, пройдя за историю своего развития сложный путь, не позволяли точно определить их родство. Например, в среде венгерских учёных-гуманитариев в XIX в. разгорелась полемика между приверженцами финно-угорского и тюркского происхождения венгерского языка, названная «угро-тюркской войной», настолько сложным представлялось происхождение языка мадьяр. И во многом политические мотивы определили создание «уральской семьи языков». При ближайшем рассмотрении нетрудно увидеть, что «дружная» финно-угорская семья включает в себя языки, связь между которыми представляется весьма отдалённой. Во всяком случае, попытки реконструкции «праязыка» закончились провалом по фундаментальным причинам, и явления, позволившие объединить угро-финские языки в одну семью, возникли скорее в результате долгого культурного и экономического сосуществования этих народов, живших в древности на общих территориях, нежели в результате генетического родства.

Были в XIX в. среди учёных (особенно российских) попытки создания теории о родстве угорских и тюркских языков. Была выдвинута гипотеза о существовании урало-алтайской языковой семьи, в которую хотели свести угорские, самоедские и тюрко-монгольские языки из-за их типологического сходства. Учёными допускалась возможность существования в глубокой древности единой урало-алтайской языковой общности. Эта гипотеза впоследствии была отвергнута научным сообществом, и даже не из-за невозможности её доказательства, а скорее из-за «желания» этой теории объять необъятное, объяснить то, что в рамках одной лингвистики объяснить нельзя.

На бескрайних просторах от Дуная до Тихого Океана, от сибирской тайги до Гималаев и джунглей Индостана живут две огромные языковые семьи народов: уральская и алтайская. Разные по расовому типу, по культуре, по укладу жизни эти две языковые семьи имеют что-то неуловимо общее, что-то, что роднит эти народы больше, чем раса и язык. Это что-то русский учёный-лингвист Н. Трубецкой называл «туранским психологическим типом», а носителей этого психотипа – «туранцами». Этим термином расисты определяют представителей уральской и алтайской языковых семей в общую расовую формацию «туранцев», противопоставляя её «высшей» расовой группе «арийцев».

Расисты считают, что «туранцы», как более приспособленная, неприхотливая, «дикая смесь» народов, могут поглощать и поглощают, растворяют в себе «высшую» расу «арийцев». Поэтому Гитлер и нацисты не хотели видеть в восточных славянах «арийцев», несмотря на индоевропейский язык, и утверждали, что русские слишком перемешались с «туранцами», перестав принадлежать к расе «арийцев». Подобный же бред лежит в основе многих нынешних доктрин современных борцов за «чистоту расы».

А князь Трубецкой, будучи в первую очередь лингвистом, хоть и признавал определённую общность некоторых лингвистических признаков, свойственных и уральской, и алтайской языковым семьям, всё же делал акцент на общем для тех и других психологическом типе. Вот что говорил Трубецкой о русских и о влиянии на них «туранцев»: «Распространение русских на Восток было связано с обрусением целого ряда туранских племён, сожительство русских с туранцами проходит “красной нитью” через всю русскую историю. Если сопряжение восточного славянства с туранством есть основной факт русской истории, если трудно найти великоросса, в жилах которого не текла бы туранская кровь, и если та же туранская кровь (от древних кочевников) в значительной мере течёт в крови малороссов, то совершенно ясно, что для правильного национального самосознания нам, русским, необходимо учитывать наличие в нас туранского элемента».