В истории гражданской войны важное значение приобретает изучение антисоветской деятельности подпольных военно-политических структур, их состава, форм и методов работы. Следует отметить, что приёмы разведывательной работы в советском тылу не были выработаны и систематизированы и во многом основывались на импровизации или на опыте нелегальной политической работы начала ХХ столетия. Поэтому в подпольной антисоветской деятельности далеко не всегда соблюдались нормы профессиональной разведслужбы, нередки были ошибки и «провалы».

С другой стороны, формировавшиеся структуры ВЧК, не имея профессионального опыта «политического сыска» в борьбе с антисоветским подпольем, ориентировались на методы массового «красного террора», следуя тезису В. И. Ленина о «борьбе с контрреволюцией в тылу»: «Что лучше? Выловить ли и посадить в тюрьму, иногда даже расстрелять сотни изменников из кадетов, беспартийных, меньшевиков, эсеров, “выступающих” (кто с оружием, кто с заговором, кто с агитацией…) против Советской власти, то есть за Деникина? Или довести дело до того, чтобы позволить Колчаку и Деникину перебить, перестрелять, перепороть до смерти десятки тысяч рабочих и крестьян? Выбор не труден».

Еще до октября 1917 г. в России складывались военно-политические структуры, ставшие впоследствии основой Белого движения. Помимо стремления «влиять на власть» они создавали основу и для вероятной «смены власти». Не будучи скованными партийными принципами формального членства, они взаимодействовали с весьма широким кругом политических, коммерческих и военных групп. Среди таковых выделялись Всероссийский Союз офицеров армии и флота (во главе с депутатом Государственной Думы, кадетом, полковником Л. Н. Новосильцевым), Республиканский Центр, возглавляемый инженерами К. В. Николаевским и П. Н. Финисовым, и так называемый «Совет общественных деятелей» (децентрализованная структура, объединявшая в своих рядах различных политических деятелей и некоторых военных). Эти полулегальные организации стремились к формированию политического курса в России посредством как давления на Временное правительство (в частности, через выступления на Государственном Совещании в августе 1917 г.), так и путем создания новой военно-политической модели в условиях готовившегося наступления на Петроград Верховного Главнокомандующего генерала Л. Г. Корнилова.

При этом Союз офицеров действовал не только через Ставку, но и через военный отдел Республиканского центра во главе с вице-адмиралом A. В. Колчаком (до его отъезда в САСШ в июле 1917 г.) и полковником Л. П. Десиметьером. Благодаря персональному представительству, осуществлялась координация планов военных союзов: полковники B. И. Сидорин (Союз офицеров) и Ф. В. Винберг (Союз воинского долга) числились в составе военного отдела. Есть указания на контакты Центра с Союзом Георгиевских кавалеров, Союзом бежавших из плена (его члены – нижние чины пользовались своим «статусом», получая информацию из солдатской секции Московского совета), Союзом инвалидов. В случае объявления Петрограда на военном положении (по плану Ставки) и при вооруженном выступлении большевиков, опиравшихся на Петроградский Совет, члены военных организаций должны были захватить Смольный, арестовать противников Корнилова и поставить Временное правительство перед необходимостью «смены курса».

Но уже в данный период проявились расхождения в тактике военных и «гражданских» участников. П. Н. Милюков от лица кадетской партии категорически отказался оказывать какую-либо политическую поддержку Главковерху в том случае, «если его выступление будет иметь насильственный и кровавый характер». Лидер кадетов отказался и от контактов с Центром. Но члены ЦК партии Ф. А. Родичев и князь П. Д. Долгоруков не исключали необходимости расширения контактов с военными.

Финансирование структур Центра осуществлялось за счет кассы «Общества экономического возрождения России», возглавляемого авторитетными российскими промышленниками и банкирами А. И. Гучковым, А. И. Путиловым и А. И. Вышнеградским. Центр, эффективно осуществлявший взаимодействие военных, политиков и коммерсантов, получил серьезный удар после ликвидации «Корниловского мятежа» в августе 1917 г. Приход к власти большевиков, проведение декретов о запрете кадетской партии, национализации банков и др. существенно ограничивали возможности политической оппозиции. В условиях начинавшейся гражданской войны для продолжения антибольшевистской работы, координации военно-политических и деловых кругов требовалось создание новых организаций, ориентированных почти исключительно на нелегальную работу. В условиях «борьбы с корниловщиной» уцелели небольшие полковые объединения, хотя и немногочисленные, но достаточно сплоченные, менее вовлеченные в «публичную» политическую активность.

В Москве наиболее активными стали организации офицеров Гренадерского корпуса и 1-го гусарского Сумского полка. Их работу возглавлял бывший командир московского Гренадерского корпуса генерал-лейтенант Довгерт. Организация Довгерта вместе с монархической группой присяжного поверенного Полянского сформировала группу, пытавшуюся освободить царскую семью в Екатеринбурге весной 1918 г. Но попытка установить контакты с немецким посольством для подготовки общего выступления против большевиков стала причиной провала организации (информацию о Довгерте сообщили ВЧК).

Работа подпольных военных структур в столице не высоко ценилась штабом Добровольческой армии: приехавший в Москву в июне 1918 г. генерал-майор Б. И. Казанович призвал всех офицеров, «входящих в контрреволюционные организации, отправиться в Добровольческую армию, потому что по сложившейся обстановке переворот в Москве обречен на провал».

Организация, создаваемая генералом от инфантерии М. В. Алексеевым (Алексеевская организация), на момент своего возникновения мало чем отличалась от других – легальных и подпольных – антибольшевистских организаций. Из них выделялись: Ставка Верховного Главнокомандующего генерал-лейтенанта Н. Н. Духонина, где концентрировались ударные батальоны Западного и Юго-Западного фронтов под командованием подполковника В. К. Манакина; петроградские военные училища, школы прапорщиков, имевшие контакты с социалистическим Комитетом Спасения Родины и Революции, монархическим Обществом русской географической карты В. М. Пуришкевича, и начальником Петроградского военного округа полковником Г. П. Полковниковым, а также московские военно-учебные заведения действовавшие под руководством Комитета общественной безопасности. Особенностью Алексеевской организации с момента ее зарождения была ориентация не столько на «фронт», сколько на «тыл». Для прикрытия подпольной работы использовались также благотворительные и медицинские организации. Алексеев реорганизовал существовавшее в Петрограде еще с 1880 г. Общество Белый Крест (его возглавила супруга генерала) и структурное подразделение Общества борьбы с туберкулезом. Переводить средства и пожертвования подобным организациям было гораздо проще, чем финансировать боевые политические структуры. Социальная направленность их работы не должна была вызывать подозрений. После падения власти Керенского Алексеевская организация, не вступавшая в контакты с Комитетом Спасения, перенесла свою деятельность на Юг России, но полностью легализоваться смогла лишь 27 декабря 1917 г., после издания официальных приказа о формировании и политической Декларации. В процессе нарастания антибольшевистского сопротивления в ноябре – декабре 1917 г. именно Алексеевская организация стала основой южнорусского Белого движения.

Создавая военно-политические структуры на Юге России, Алексеев не терял контактов с Москвой, Петроградом и Киевом. Связь с Москвой поддерживал Савинков, получивший от генерала полномочия для организации московского отделения – Союза защиты Родины и свободы. Благодаря использованию «имени» Алексеева, Савинкову удалось создать многочисленную, военную организацию из офицеров (3–4 тыс. человек), во главе с полковником А. П. Перхуровым, также прибывшим с Дона. Московские кадеты и правые политики, несмотря на определенную «политическую антипатию» к бывшему «террористу», договорились о полном принятии Союзом Савинкова политической программы Добровольческой армии. Контакты с Петроградом Алексеев поддерживал, действуя через организацию генерал-лейтенанта А. В. Шварца и будущего начальника контрразведки Военного управления Особого Совещания действительного статского советника Орлова.

Способы связи, разработанные в начальный период Белого движения, почти не менялись на протяжении гражданской войны, это – отправка курьеров с зашифрованными сообщениями. На белом юге часто эту работу выполняли девушки – воспитанницы школ прапорщиков, бывшие ударницы женского батальона смерти, а также те, кто имел родственников, проживавших на советской территории, и разведчики-курьеры, под видом «мешочников» провозивших продукты. В особых случаях в Москву и Петроград отправлялись более высокие чины (генерал Б. И. Казанович в мае 1918 г. и начальник контрразведки ВСЮР полковник В. Д. Хартулари в апреле 1919 г.).

История Алексеевской организации может служить примером прохождения трех этапов, ставших, в условиях гражданской войны, типичными для подобных структур. Первый – создание организации, привлечение в ее ряды идейных, активных, опытных противников Советской власти, поиск оптимальных форм легального прикрытия, установление контакта с родственными антибольшевистскими группами. Второй – собственно деятельность, в которой основное внимание уделяется подпольным акциям, разведке и подрывной работе. Третий этап – легализация, создание военно-политических организаций, осуществляющих временную власть в данном регионе, или вхождение в состав уже существующих белых фронтов.

Опыт своей «организации» использовался Алексеевым при создании новых подпольных военно-политических формирований – Центров Добровольческой армии. Через них он надеялся преодолеть один из существенных недостатков подрывной антисоветской работы – отсутствие должной централизации и координации действий. Центры действовали в крупных украинских городах (Киеве, Харькове, Одессе, Севастополе) и Тифлисе. Основные задачи Центров сводились к содействию в комплектовании Добровольческой армии (отправка в армию людей и оружия), передаче сведений разведывательного характера, а также в подготовке собственных вооруженных («партизанских») групп. В дальнейшем, после соединения с белыми фронтами, Центры должны были стать очагами для формирования гражданской власти в тылу и новых воинских частей для Добровольческой армии (прежде всего тех, которые дислоцировались в том или ином крупном городе).

Весьма эффективно в плане координации действий между Киевом, Москвой и Екатеринодаром действовала группа В. В. Шульгина – «Азбука». Начало ее работы Шульгин относил к августу 1917 г., но формирование масштабной разведывательно-осведомительной системы началось с весны 1918 г. Проводилась отправка добровольцев на Дон и Кубань, посылка сообщений о политике гетманского правительства, положении немецкой армии, состоянии хозяйства, настроениях населения. Авторитет «Азбуки» подтверждал разведотдел Добрармии, руководитель которого, полковник С. Н. Ряснянский, получал от Шульгина информацию о положении на Украине, об организации новых центров Добровольческой армии.

Отдельного внимания заслуживает история московского и петроградского подполья. Сразу после «октябрьского переворота» в Москве происходило сближение левых (остатков Комитета общественной безопасности и Городской Думы) и правых (кадеты, офицерство) военно-политических структур на общей основе противодействия большевикам, а в начале 1918 г. – на основе «защиты Учредительного Собрания» и неприятия Брестского мира. Общность данных интересов позволяла снижать остроту внутренних разногласий, однако полного единства между различными военно-политическими группами достигнуто не было. Из московских структур наибольшие перспективы в организации подпольной работы имели в первой половине 1918 г. Союз Возрождения России (образован в апреле как блок из представителей партий эсеров, народных-социалистов и кадет) и Союз защиты Родины и свободы Савинкова. Союз Возрождения России ориентировался исключительно на помощь со стороны стран Антанты. Его организаторы (В. А. Мякотин, А. А. Аргунов, Н. Д. Авксентьев) считали, что «частичные вооруженные выступления против большевиков, которые вспыхивали то там, то здесь и быстро подавлялись…, должны были уступить место объединенному, широкому выступлению разом в некоторых наиболее крупных пунктах и в наиболее удобный момент, каковым признавался момент появления более или менее серьезной силы из союзных армий».

Тактика одновременного внезапного удара, скоординированного с союзниками, стала основой предполагавшихся антисоветских действий весной – летом 1918 г. Военный центр при Союзе возглавлял генерал-лейтенант В. Г. Болдырев (будущий Верховный Главнокомандующий в составе Уфимской Директории осенью 1918 г.). Но в Москве Союз не пользовался достаточным влиянием в военной среде, и основную военно-политическую работу ему пришлось вести на Севере России.

Союз защиты Родины и свободы стал наиболее влиятельным в военной среде. Савинкову, начавшему работу с 5 тыс. руб., полученных от Алексеева и несколькими офицерами, в течение февраля – марта «удалось создать большой и сложный аппарат, работавший с точностью часового механизма». Объединив остатки Союза офицеров и Союза георгиевских кавалеров, полковые ячейки и образованные в 1918 г. отделения Союза фронтовиков, Союз защиты имел структуры не только в Москве, но и в Ярославле, Рыбинске, Муроме, Костроме. Активно использовалась финансовая помощь французской дипломатической миссии, глава которой Ж. Нуланс считал необходимой координацию усилий российских антибольшевиков и союзников. Деньги получал лично Савинков. Тщательно соблюдая правила конспирации, Союз имел своих осведомителей в советских штабах. Союз сумел подготовить и осуществить серию восстаний в поволжских городах, из которых наиболее крупным стало восстание в Ярославле (6–24 июля 1918 г.). В случае успеха восстания Ярославль становился объединяющим антибольшевистским центром, о важности создания которого говорили белые подпольщики еще с конца 1917 г. Части Чехословацкого корпуса, армия Комитета членов Учредительного Собрания, наступавшие на Москву с востока, объединялись бы тогда с десантом союзников, высадка которого в Архангельске и последующее наступление его на Вологду и Вятку предполагались в начале июля.

Помимо преимущественно военных, московское подполье весной– летом 1918 г. включало в себя достаточно многочисленные и авторитетные группы политиков. Но военная и политическая работа в это время, как правило, разделялись. Отчасти это было вызвано организационными трудностями (объединить политиков труднее, чем военных). Еще с августа 1917 г. в Москве начал работу так называемый «Совет общественных деятелей». Однако анализ его деятельности позволяет сделать вывод о неформальном составе Совета (в отличие, например, от Всероссийского Национального Центра). В 1917 – начале 1918 гг. в него входили группы бывших депутатов Государственной Думы и Государственного Совета, известных военных, экономистов и юристов (М. В. Родзянко, В. И. Гурко, В. Н. Челищев, Н. А. Бердяев, И. А. Ильин, С. А. Котляревский и другие). После октября 1917 г. Совет «обратил свою работу на выяснение отношения своего к различным областям государственной и социальной жизни и к разработке соответствующих записок и положений на случай, если бы он, с падением Советской власти, получил бы доступ к действительной политической деятельности». В 1918 г. он мог быть и продуктивным «мозговым центром» антибольшевизма и хорошим научно-исследовательским «прикрытием» для действующих военно-политических структур.

Общей чертой подпольной работы в описываемый период было отсутствие необходимой координации между различными «центрами». Нередки были случаи, когда в одном городе (Москва, Киев, Харьков и другие) действовало несколько антибольшевистских групп, не только не сотрудничавших между собой, но, нередко, даже и не подозревавших о существовании других. Вряд ли это можно было объяснить соображениями конспирации, скорее здесь доминировали узкопартийные, социальные интересы, ради которых пренебрегались запросы тактического единства в борьбе против Советской власти. Другим признаком подпольной работы было сильное тяготение к иностранной помощи (как финансовой, так и военно-политической). Однако тот факт, что выступления против большевиков, как правило, приурочивались к началу военных операций (десанты воинских контингентов Антанты во Владивостоке в июне, в Архангельске в августе, выступление Чехословацкого корпуса на линии Транссиба в мае – июне 1918 г.) свидетельствовал не столько о слабости подполья сколько о переоценке возможностей Антанты и недооценке степени общественного недовольства политикой Советской власти, а также наличие чрезмерных иллюзий в отношении сотрудничества с Германией.

Окончание первого периода связано с началом «красного террора» и резким ужесточением репрессий в Советской России в сентябре 1918 г. В борьбе с подпольем стали широко применятся обыски, облавы, методы массовых арестов и расстрелов «всех лиц, прикосновенных к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам». Жестокость «революционной законности», тем не менее, усложнила работу подполья. По оценке Милюкова, если «в июне можно было произвести переворот», то уже осенью большая часть антибольшевистских подпольных структур в Советской России оказалась обескровленной. Нужно было искать новые формы работы.

Второй период в истории антисоветского подполья хронологически можно определить как осень 1918 – осень 1919 гг. Специфика данного периода заключалась в наличии всероссийского центра Белого движения (Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака) и относительной координации действий различных белых регионов. В данный период стало характерным взаимодействие подпольных «центров» со штабами белых армий, сбор для них информации общеполитического и военного характера, проведение диверсий, терактов против представителей Советской власти.

К концу 1918 г. «оставленная Москва» казалась, с точки зрения политического потенциала, довольно слабым антисоветским центром. Наличие всероссийского центра Белого движения (Российского правительства во главе с Верховным Правителем России адмиралом А. В. Колчаком) привело к попыткам наладить координацию различных белых регионов. В данный период стало характерным взаимодействие подпольных «центров» со штабами Белых армий, сбор для них информации общеполитического и военного характера, проведение диверсий, терактов против представителей Советской власти. Теперь главной задачей московских подпольщиков стала передача разведывательной информации на белый Юг и в Сибирь. С начала 1919 г. на деятельность московского подполья обратили внимание и представители белых спецслужб. В конце марта 1919 г. прошло совещание под председательством бывшего товарища министра внутренних дел Временного правительства С. М. Леонтьева, на котором участвовал представитель Юга (начальник контрразведки Вооружённых Сил Юга России полковник В. Д. Хартулари). Военные центры постепенно теряли свое значение в качестве первичных структур будущих полков и дивизий, «каналов» переброски добровольцев на белые фронты. На первое место выдвигалась подрывная работа в советском тылу, прежде всего – подготовка восстаний в крупных городах к моменту подхода к ним Белых армий.

Передача информации из Москвы осуществлялась посредством частной переписки и отправки зашифрованных сообщений. Одним из постоянных корреспондентов от московского антисоветского подполья стал руководитель московского отделения Всероссийского Национального Центра, потомок известного русского актера Н. Н. Щепкин. Если до декабря 1918 г. письма отправлялись на Кубань через Украину, то после падения власти Гетмана письма стали пересылаться только со специальными курьерами или другими оказиями. По оценке одного лидера Всероссийского Национального Центра на белом Юге Н. И. Астрова, «за три месяца пребывания вне Москвы, было отправлено 14 сообщений», «с разными оказиями было отправлено 10 писем». От Колчака в Москву прибыло два курьера с деньгами (В. В. Мишин и Н. П. Крашенинников) с миллионом рублей каждый. Арест Н. П. Крашенинникова (см. Красная книга ВЧК. – М., 1989. – Т. 2, – С. 7, см. Примечание 2) послужил поводом для начала «дела Национального Центра» в ВЧК.

Курьер от Колчака доставил сведения о планировавшемся наступлении Восточного фронта, нанесении главного удара через Вятку в середине февраля 1919 г. Смета, составленная Центром, включала в себя понятия «мирный месяц» (то есть период обычной работы) и «месяц действий» (накануне и в ходе вооружённых выступлений). На них требовалось по 1 и 5 млн. руб. соответственно. Предполагалась закупка оружия, для чего требовалось 10 млн. руб. «Гонцы от двух трех в неделю по трем направлениям, считая и изготовление депеш – 150 тыс. в месяц», «переправка лиц бегущих, помощь в тюрьмах в один месяц – 100 тыс.», «административные расходы, провинциальные отделения», а также поддержка сочувствующей прессы составляли по 2 млн. «на каждую организацию» на 2–4 мес. Учитывая подобную смету, нельзя сказать, что полученные от Колчака суммы были значительны.

Основную часть сообщений из Москвы передавали агенты «Азбуки» Шульгина. Правда, использование данного «канала» предполагало наличие нескольких копий одного и того же сообщения, что создавало риск «утечки информации». Посылаемые в Москву курьеры, по свидетельству Астрова, «нередко попадались и погибали».

«Азбука» летом 1919 г. могла бы стать структурой, занятой разведкой на территории Советской России. Генерал Драгомиров указывал, что очень «мало обслужены местности, не занятые Добровольческой Армией, и, в частности, Совдепия… Предполагалось, что в Совдепии будут открыты «осведомительные пункты» 1-го (Москва, Киев), 2-го (Харьков, Воронеж, Саратов) и 3-го разрядов (Одесса, Кишинев, Львов, Холм, Варшава, Вильнюс).

Связи с военными организациями у Национального Центра начались не ранее середины лета 1918 г. Здесь уже в полной мере соблюдались правила конспирации. Контакты с военными осуществляли Щепкин и Леонтьев. По оценке Челищева «ограниченный и замкнутый круг лиц», вовлечённых в данную работу, предотвращал возможность серьёзных, массовых провалов. С марта 1919 г., очевидно, не без влияния Хартулари, начался набор личного состава для организации так называемой «Добровольческой армии Московского района», а члены московского военного подполья стали числиться состоящими на службе во ВСЮР. Ориентировочно, в марте 1919 г. генерал-квартирмейстерской частью Ставки Главкома был разработан общий секретный план организации вооружённых отрядов, действующих в советском тылу. Концентрируясь в крупных городах (Москва, Киев, Одесса), данные организации должны были не только заниматься разведывательной работой, но и готовить мобильные группы для захвата стратегически важных городских пунктов (телеграфа, телефона, электростанции, вокзалов). Затем эти группы должны были стать основой для будущих боевых подразделений (условно – «дивизий»). Главная задача офицерских отрядов и групп – «нанести удар изнутри», парализовать сопротивление советских войск при обороне крупных городов. Но данные действия должны были строго согласовываться с командованием и не должны были носить самостоятельного характера. В Москве предполагалось формирование двух дивизий из нескольких ударных групп (от 150 до 200 человек).

При организации контактов с военными, московские политики исходили из тезиса: «офицеров у большевиков много, но состояние их ужасное и морально они разбиты». Офицеры являются только техническими руководителями». В 1919 г. центрами, где работали члены военной организации Национального Центра, стали Главная инспекция артиллерии и штаб Южного фронта. По оценке члена РВС РСФСР С. Гусева «чрезвычайно осведомлённый информатор… имел возможность получать (вероятно, по своему служебному положению или личным связям) ценные сведения общего характера (оперативные планы, характеристики спецов)». Таким информатором и был Щепкин, работавший в полном соответствии с указаниями штаба Деникина. Щепкин указывал на важность создания отдельного «отряда особого назначения», способного обеспечить порядок в городе к моменту подхода белых сил.

Однако в 1919 г. антисоветским подпольем, равно как и командованием Белых армий, недостаточно уделялось внимания организации повстанческого движения в тылу РККА. По оценке Челищева, еще летом 1918 г. сохранялась вера в то, что успехи антибольшевистских сил на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке приведут к повсеместным восстаниям и большевики «будут сметены лавиной народа, который присоединиться к победителям». Щепкин пытался наладить контакты с повстанческими отрядами «зеленых» в Московской губернии, а также в районе следования корпуса генерала К. К. Мамонтова (в Ельце, под Воронежом). Но данная работа требовала больших затрат, а ввиду отдалённости фронта не могла дать тех результатов, которые от нее ожидались. В этих условиях Московский центр ограничился пропагандой. Были составлены листовки, определявшие политическую программу Белого движения. Обращение к «Подмосковным крестьянам» указывало: «Идите в Москву, организуйте заставы для задержки автомобилей со скрывающимися коммунистами», «Да здравствует Народное Собрание на основе всеобщего избирательного права!», «За поруганную Православную Церковь!», «за справедливое решение земельного вопроса».

На возможность взаимодействия повстанческого движения и белого фронта рассчитывало и разведотделение штаба Донской армии. В августе 1918 г. сотрудник разведки, есаул А. П. Падалкин был командирован в Борисоглебск для связи с местным Союзом унтер-офицеров и подготовки антисоветского восстания. Спустя год, летом 1919 г. Падалкин, будучи уже сотрудником особой части Отдела пропаганды, получил задание от штаба 4-го Донского корпуса генерала К. К. Мамонтова и лично от полковника Хартулари установить контакт с «зеленоармейцами» для их перехода в ряды Белой армии. Оформив подложные документы в ростовской милиции, Падалкин удачно перешёл фронт, однако, вскоре был задержан как «перебежчик». Затем ему удалось бежать и вернуться в Ростов, проведя в советском тылу около четырех месяцев.

Неплохие перспективы сотрудничества с повстанцами отметил и сам генерал Мамонтов в своем выступлении на Донском Круге в сентябре 1919 г. И хотя отдельных повстанческих подразделений в составе корпуса ему создать не удалось, местным крестьянам было роздано немало оружия, захваченного на складах советского Южного фронта.

После арестов руководящего состава московского антисоветского подполья осенью 1919 г. его активность существенно снизилась. Ставка Главкома уже не могла рассчитывать на получение необходимой развединформации, а составление проектов политических и экономических программ теряло смысл. Следует отметить, что ни Леонтьев ни Щепкин не раскрыли большей части контактов подполья. Щепкин ограничился общими высказываниями о своем отношении к Советской власти и обоснованием неправомерности его ареста.

Таким образом, для деятельности антисоветского подполья в конце 1918–1919 гг. характерно стремление выполнять определенные, конкретные задачи, связанные с разведкой. В последующий период (1920–1922 гг.) подполье перейдёт к более активному сотрудничеству с разворачивающимся повстанческим движением в Советской России. Наряду с этим, антисоветская агентура будет стремится к «внедрению» в органы советского и, даже, партийного аппарата, ради их внутреннего «перерождения», эволюции в сторону «нормального буржуазного развития», связанного с проведением НЭПа. Не случайно именно в эти и последующие годы в среде части русской эмиграции стали популярны не только идеи «сменовеховства» и «возвращения на Родину», но также идеи так называемого «термидора» – политического перерождения советской системы.

В марте 1921 г. русская эмиграция получила сведения о начавшемся восстании в Кронштадте. Кронштадское восстание, связанное с забастовками рабочих на ряде заводов Петрограда (в частности, с так называемыми «волынками» на Путиловском и Балтийском судостроительном заводах) доказывало тезис о фактически самостоятельной деятельности антибольшевистской оппозиции в РСФСР, для которой наличие эмигрантских структур Белого движения отнюдь не означало необходимости обязательного сотрудничества с ними. Программные заявления, принятые восставшими (1 марта на собрании команд 1-й и 2-й бригад линейных кораблей) подтверждали, что кронштадтцы выражали позиции, прежде всего, антибольшевистского движения, и лишь отчасти Белого дела: «Немедленно отстранить коммунистическую партию от правления государственного руля России; Всеобщее народное тайное избирательное право в Советы; упразднить особые отделы, чрезвычайные комиссии, особые тройки…; заводы и фабрики передать их владельцам; на заводах и фабриках учредить рабочий государственный контроль…; свобода торговли…; из фонда государственной земли дать безземельным и малоземельным крестьянам земли постольку они могут обрабатывать их без эксплуатации чужих сил». Состав руководящих органов восставшего Кронштадта также не давал возможности утверждать о некоем «белогвардейском заговоре». Временный революционный комитет состоял из членов партий левых эсеров, РСДРП (меньшевиков) и энесов и возглавлялся левым эсером С. М. Петриченко. И только Полевой штаб восставших во главе с «командиром крепости» (бывшим начальником артиллерии Кронштадта, военспецом РККА) генерал-майором А. Н. Козловским и несколькими морскими офицерами мог показаться действительно «белогвардейским». По весьма критичной оценке бывшего члена Правительства Юга России Н. В. Савича восстание «рабоче-матросской среды» хотя и «расшатывало твердыню большевизма», но отражало «резко антисоциалистическую, антисемитскую и реакционную психологию обезумевшей толпы». Бунт «матросской вольницы» «не показывает их просветление, скорее, там видны признаки самой буйной Разинщины, смешанной с Керенщиной чистой воды. Керенщина развратила активные силы низов, хуже большевизма, и борьба за Учредилку в этих слоях имеет в виду борьбу за Керенщину».

Несмотря на очевидное отсутствие в идеологии восставших стремления следовать программным установкам Белого дела, эмигрантские группировки незамедлительно приступили к работе по созданию вокруг Кронштадтского восстания нового центра по «борьбе с большевизмом». После его подавления (17–18 марта) и отступления остатков восставшего гарнизона и корабельных команд в Финляндию стремление к руководству бывшими повстанцами выразили военная эмиграция и политические структуры, преемственно связанные с Белым делом (Совещание послов, командование Русской армии и другие). Показательно обращение Врангеля к своему представителю в Финляндии, члену ЦК кадетской партии и редактору газеты «Новая Русская жизнь», бывшему ректору Петроградского университета профессору Д. Д. Гримму. В письме от 31 марта 1921 г., отправленном из Константинополя, Главком просил его выяснить «доминирующие настроения» среди кронштадтцев, определить возможность их использования в качестве «сплочённой войсковой единицы».

Готовность сотрудничать с «военной реакцией», а не с недавними «социалистическими союзниками» (эсерами и меньшевиками) выражали и сами, оказавшиеся в Финляндии, руководители восстания. За подписью генерала Козловского, Петриченко, а также секретаря Ревкома, бывшего штурмана Э. Кильгаста, начальника штаба крепости, бывшего капитана Е. Н. Соловьянова и начальника оперативного отдела крепости, бывшего подполковника Б. А. Арканникова было составлено два обращения к Коменданту Карельского Военного сектора с просьбой предоставить им статус «интернированных со всеми правами, присвоенными лицам этой категории по законам Финляндской Республики». Аналогичное обращение было также отправлено к Гримму. От имени Петриченко, командира бригады лагеря форта Ино Иванова, командира 560-го крепостного пехотного полка П. Краснекова, бывшего командира линкора «Петропавловск» С. Христофорова и командира морского было сделано заявление о готовности «объединиться со всеми противобольшевистскими группами» для «скорейшего свержения коммунистов». Непременными условиями подобного объединения выдвигались три пункта: «закрепление земли» за крестьянами в собственность, «свобода профсоюзов для рабочих», «признание самостоятельности окраинных государств». В тактическом отношении признавался и «опыт трехлетней борьбы с коммунистами» и «опыт кронштадтского восстания», подтвердивший эффективность «популярного» лозунга «Власть Советам, а не партиям!» – в качестве «удобного политического маневра, вызвавшего раскол в среде коммунистов». «Кронштадтские повстанцы» были готовы «принимать указания» и «пользоваться информацией» от белоэмигрантских структур, но при этом требовали «свободы действий – в смысле активного выступления в Петрограде или другом месте». Отдельным пунктом в тактике борьбы признавался отказ от «наплечных погон», ставших признаком «исконных врагов» в понимании «несознательной массы». Эти пункты отражали эволюцию политической программы антибольшевистского движения после кронштадтских событий. Можно отметить, что принципиально важный лозунг «Власть Советам, а не партиям!» увязывался с формулой: «Впредь, до победы над коммунистами». Данные тезисы были обозначены также в письме к Врангелю (31 мая 1921 г.), те же «авторы» (Петриченко, Иванов, Краснеков, Христофоров, Курвоизье) заявляли, что «восстание единственно стремилось к свержению коммунистической партии, не будучи ограничено никакими партийными программами или связью с противобольшевистскими организациями», и «не имело в виду навязывать остальному населению России какой-либо формы государственного управления, считая, что по свержении коммунистов русский народ сам свободно решит вопрос о том или ином способе управления государством». Развивалось положение и о тактической оправданности лозунга «Власть Советам, а не партиям!», обусловленного «целями объединения всех противобольшевистских партий и народных масс». Этот лозунг, по мнению авторов письма, «вырывал из рук коммунистов оружие, которым они ловко прикрываются для проведения коммунистических идей в якобы «народных советах»», обеспечивал «уход части рядовых коммунистов из партии» и получал «широкий отклик среди рабочих и крестьянского населения». В подтверждение своей готовности «продолжать активную борьбу для свержения коммунистического и чекистского ига» Петриченко и его соратники особенно подчёркивали, что среди кронштадтского гарнизона большинство составляли «давнишние противники большевиков, ранее служившие в добровольческих армиях…, у Деникина». Авторы письма заявляли, что в борьбе с Советской властью допустимы «всякие возможные способы»: «интервенция, приход русских добровольческих армий или восстание внутри России». В соответствии с планами организации повстанческого движения, кронштадтцы предполагали возможность формирования в Финляндии «надёжной воинской части» (из числа интернированных), могущей «составить ядро для успешного развития борьбы с большевиками».

Врангель позитивно оценил обращение к нему «кронштадтцев» – настолько, насколько это совпадало с его планами организации «сопротивления» в Советской России в условиях отсутствия «белых фронтов». Свое отношение к лозунгу «Власть Советам, а не партиям!» Врангель высказывал в духе «непредрешения»: «Ни одна политическая группа, даже сколь бы значительна и сильна она ни была, не может предопределять форм государственного устройства России… Таковая форма может выявиться лишь путем свободного волеизъявления народа, по освобождении его от красного ига…; лозунг этот приемлем и как приём борьбы, если он сможет найти себе отклик в массе населения».

Подчеркнув отсутствие принципиальных разногласий с заявлениями кронштадтцев, Врангель наметил дальнейшие пути практического взаимодействия с ними. Предлагалось создание разветвленной подпольной структуры, которая заменила бы собой разгромленные чекистами летом – осенью 1919 г. отделения Национального Центра в Петрограде, и сплотила еще «имевшиеся в Петрограде активистские организации». «Схема» образования нового «Центра» имела специфические, вызванные обстановкой 1920–1921 гг., особенности в процессе создания подпольных структур. Гельсингфорсская группа профессора Гримма, взяла на себя роль координатора связи между Константинополем, где размещался Русский Совет Врангеля, и красным Петроградом. В письмах Главкому от 27 июня и 4 октября 1921 г., подводивших итоги попыток организации белого подполья, Гримм отмечал, что «работу предполагалось вести в двояком направлении»: «отправка в Петроград нескольких матросов, особо рекомендованных Петриченко» с целью установления местных контактов в рабочей и матросской среде и «организация ячеек для активных выступлений» (не менее 8 групп), а также формирование «из оставшихся в лагере (в Финляндии – В. Ц.) надежных элементов… боевой группы» в составе пехотного полка и морского батальона. Общую координацию «Петроградской боевой организации» (как стала называться новая подпольная структура) осуществлял коллега Гримма по Петроградскому университету профессор географии В. Н. Таганцев. В 1919 г. он участвовал в работе Национального Центра (в «академической группе») и сохранил достаточно широкие связи среди городской интеллигенции и военных. В организации контактов с группами рабочих и матросов должны были участвовать также офицеры армии и флота (полковник В. Г. Шведов, подполковник П. П. Иванов, лейтенант П. В. Лебедев). Предполагалось также использовать «самые дружеские отношения с местными финскими чинами и заведующими делами разведки» в Финляндии. Был налажен пропуск курьеров подполья через границу. Контакты с финской разведкой вел бывший офицер Северо-Западной армии Ю. П. Герман. Использовались контакты с разведслужбами бывшей Северо-Западной армии, в частности с генерал-лейтенантом А. В. Владимировым (Новогребельским). Началось формирование трех «отделов», отчасти характерных для подпольных «центров» периода 1918–1919 гг: «офицерского» (кадры для будущего руководства повстанческими группами) во главе с подполковником П. П. Ивановым; «академического» (разработка политических и экономических законопроектов) во главе с ректором Петроградского университета, профессором права Н. И. Лазаревским и профессором химии М. М. Тихвинским; «матросского» (связь с экипажами Балтийского флота, рабочими Петрограда и бывшими кронштадтскими «повстанцами»), при участии еще одного участника петроградского Национального Центра В И. Орловского. Финансирование предполагалось за счет средств, имевшихся у Гучкова и Гримма, а также Всероссийского Союза торговли и промышленности в Константинополе, князя Д. И. Шаховского и, очевидно, за счет разведотдела финского Генштаба.

Нужно учитывать, что петроградское белое подполье оказалось серьёзно ослабленным еще летом 1919 г. и, после массовых репрессий со стороны Петроградского ЧК, значительная часть потенциально возможных участников антисоветской деятельности отошла от нее, и требовалось немало усилий по их вовлечению в подпольную работу. В 1921 г. планы по созданию «линий», «связей» и «групп» провалились. Бывшие повстанцы-матросы согласились сотрудничать с Петроградской ЧК, и все планы, а также значительная часть членов создававшейся «Боевой организации» оказались раскрыты. 31 августа 1921 г. в Известиях ВЦИК от имени ВЧК, ПетроЧК и Особого Отдела Петроградского военного округа было опубликовано сообщение «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти». Данное сообщение, по оценке Гримма, «несмотря на ряд погрешностей…, свидетельствует о том, что некоторые из участников заговора дали весьма полные показания и раскрыли многие подробности». В отличие от «дела Национального Центра» (август – сентябрь 1919 г.), «дело Таганцева» оказалось гораздо более «раскрытым», что свидетельствовало как о возросшем профессионализме сотрудников ЧК, так и о слабости в организации Белого подполья, о явных ошибках в вербовке сотрудников и налаживании контактов. Согласно данным, опубликованным ВЧК первоначально «задачей организации становилось образование конспиративных ячеек для противодействия коммунистическим коллективам». После кронштадтского восстания открылась «неожиданная перспектива массового движения», потребовавшая «быстрой организации распылённых до этого времени сил». Стремясь к расширению сети ячеек руководство организации рассчитывало и на перспективу крестьянских восстаний. Показательно, что Таганцев был арестован в своем бывшем имении в Тверской губернии «за антисоветскую агитацию», которую он вел среди крестьян.

Но планы создания организации-преемника Национального Центра не осуществились. Как отмечал Гримм, главной причиной провала стала «провокационная деятельность первых матросов-предателей» М. А. Комарова (руководителя «Объединенной организации кронштадтских моряков», установившего также контроль над «матросской» группой в Петрограде) и Паськова. При их содействии ПетроЧК удалось раскрыть контакты по линии «офицерской организации» и практически полностью ликвидировать зарождающиеся структуры Петроградской боевой организации. 61 человека, из общего числа обвиняемых в организации белого подполья (более 200) приговорили к расстрелу. Среди них были известный поэт Н. С. Гумилев, обвиненный в «активном содействии составлению прокламации контрреволюционного содержания», профессора Лазаревский и Тихвинский, скульптор князь С. А. Ухтомский, князь Д. И. Шаховской, а также «верхушка» «офицерской» и «матросской» групп (Шведов, Лебедев, Орловский). Не удалась и работа по созданию в финских лагерях «повстанческой армии» из интернированных кронштадтцев. В итоге, как признавал Гримм, «использовать при сложившихся обстоятельствах матросов для подготовительной работы – разведывательной и активистской, где требуются определённые индивидуальные свойства и прежде всего доверие к человеку – оказалось немыслимо». В свою очередь, в эмигрантской среде с лета 1921 г. распространяется убеждение в неизбежности «внутренней контрреволюции» в Советской России, формирование которой начнется, в первую очередь, среди комсостава РККА. Многие в эмиграции были уверены в том, что НЭП обусловлен влиянием «соглашательской» позиции, свойственной «группе Ленина – Красина» (якобы «франкофилы»), тогда как «Троцкий и военное его окружение», не говоря уже о группе «Дзержинский и ЧК» (якобы «германофилы») выступают «против всяких уступок, против концессий иностранцам и «нового курса».

В условиях тяжелого сельскохозяйственного кризиса, страшного голода, охватившего российские губернии летом 1921 г., начал свою работу Всероссийский общественный Комитет помощи голодающим (Всеропомгол). В его состав входили бывшие участники либерального движения, деятели кадетской партии, супруги С. Н. Прокопович, Е. Д. Кускова и Н. М. Кишкин. Несмотря на подчеркнутую аполитичность, его члены не исключали существенной эволюции режима в сторону «термидора», политического переворота, обеспечивающего даже возвращение «буржуазного строя». Показательна оценка деятельности Помгола в переписке российских послов в САСШ и Франции – Б. А. Бахметева с В. А. Маклаковым. В письме от 10 августа 1921 г. Маклаков подчеркивал, что «в будущем вероятна его (Комитета) борьба с властью», а это, в свою очередь, потребует создания разветвленной сети местных организаций: «Комитет может вырасти в большое дело, если сохранит независимость и создаст аппарат на местах. Желательна поддержка Комитета из-за границы, требование и охрана его независимости». В отношении сотрудничества наиболее перспективным становилась координация усилий в снабжении продовольствием РСФСР American Relief Administration (ARA) во главе с Г. Гувером, организации, которая, по мнению Бахметева, могла бы способствовать объединению «неполитических и беспартийных русских организаций». Однако эти планы не осществились. В конце августа 1921 г. бывшие кадетские деятели, входившие в состав Помгола, были арестованы по обвинению в «стремлении завязать связи с контрреволюцией» и в 1922 г. (Прокопович и Кускова) были высланы из РСФСР.

В период 1920–1922 гг. фактически произошел разрыв взаимодействия с военно-политическими центрами Белого дела, и переход к самостоятельным действиям. Степень активности Белого подполья снижалась. Довольно обширную характеристику этому процессу давала записка «Антибольшевистские организации в Совдепии и их борьба», составленная в Берлине бывшим советским военспецом генерал-майором М. А. Потаповым в марте 1921 г. Записка основывалась на информации, полученной от так называемой «делегации» антибольшевистской организации «Возрождение России», нелегально приезжавшей в Польшу и в Германию в конце 1920 – начале 1921 гг. Потапов указывал на перспективу поддержки крестьянского повстанчества, ссылаясь при этом на решения состоявшегося в январе 1920 г. «частного совещания руководителей подпольных групп Москвы и Петрограда в Вышнем Волочке, на котором было решено ликвидировать работу в Северной и Центральной России и перенести деятельность на Юг, ближе к Добровольческой армии». Единичное упоминание о данном «совещании» ставит под сомнение факт его проведения, так как летом – осенью 1919 г. ведущие подпольные структуры (Национальный Центр) в обоих городах уже были разгромлены ВЧК. По словам генерала, с февраля «начался исход активных работников на Юг и на Украину», чтобы «быть ближе к генералу Врангелю» и «войти в возможное соглашение с различными крупными повстанческими отрядами». В начале мая 1920 г. в Купянске прошел новый «съезд», в котором участвовало уже «84 человека, представлявших в общей сложности 116 подпольных организаций и групп». Независимо от того, что врангелевское командование в это время активно сотрудничало с целым рядом повстанческих «атаманов» в Северной Таврии, подпольные группы стали налаживать собственные контакты в среде повстанчества, переходить к «внутренней активной борьбе», связи с местным населением. Слабая сторона также довольно точно отмечалась в записке: «Все это повстанчество не только не имело каких-либо осязательных успехов в борьбе с большевиками, но и, будучи дезорганизованным и несогласованным в совместных выступлениях, только в большинстве случаев развивало и усугубляло и без того царившую анархию». Недостаток опыта, дисциплины и организованности призваны были восполнить представители белого подполья. Кроме того, осознание необходимости «общего фронта» было характерно и для самих антибольшевистских ячеек, крайне раздробленных, лишенных связи между собой. Поэтому «в ноябре 1920 г. были первые попытки подпольных организаций связать все повстанчество в одно целое, придать ему организованный характер и добиться, по возможности, согласованности действий в выступлениях». Среди наиболее перспективных повстанческих структур подполье выделяло формирующееся в ряде уездов Тамбовской губернии «движение под руководством А. С. Антонова». Если доверять сведениям Потапова, в декабре 1920 г. состоялся очередной съезд, завершившийся созданием неких «Главной палаты» (из 10 человек) и «Объединенной организации». Целью этих структур было «не только объединение всех (подпольных структур), но и усиление работы по превращению отрядов Антонова (60 тыс. вооруженных людей) в организованную и дисциплинированную армию». В свою очередь «Антонов к весне постарается нанести удар в самое сердце России – Москву».

Очевидно, эпизодические контакты с представителями Белых армий существовали у Антонова и до лета 1920 г. Но говорить о тесном сотрудничестве не приходится. Известно, что штаб Русской армии летом 1920 г. действительно был заинтересован в координации действий с крестьянами-повстанцами, но в первую очередь – на Украине и в Новороссии. Что касается Центральной России, то информация о росте здесь повстанчества получалась, главным образом, из советской официозной прессы, перепечатки из которой публиковались в крымских газетах. И только с конца 1920 г., можно говорить о контактах между бывшими офицерами ВСЮР, членами уцелевших подпольных групп и крестьянами-повстанцами.

В марте 1921 г. в Константинополе была опубликована брошюра «Как тамбовские крестьяне борются за свободу». Не лишенные фактических неточностей, обе брошюры, в целом, объективно оценивали ситуацию, сложившуюся среди восставших к началу весны 1921 г., содержали материалы о подготовке восстаний, политических требованиях повстанцев. Согласно этим сведениям, восстания в селах Каменке и Хитрово в середине августа 1920 г. (это считается моментом начала Тамбовского восстания) носили стихийный характер борьбы с продразверсткой. Милицейский отряд Антонова в этих условиях ориентировался на отдельные диверсии, самостоятельную деятельность.

Примечательно, что местные структуры эсеровской партии в это время, следуя принципам «отказа от водружённой борьбы с большевиками», отстранялись от поддержки восставших», настаивали на создании сети Союзов трудового крестьянства, опираясь на которые, они рассчитывали организовать только политическое противостояние Советской власти и РКП(б). Военное противодействие не встречало поддержки со стороны эсеров, и на районных, уездных крестьянских съездах выносились решения «против немедленного выступления», требования «воздерживаться» от выступлений, «ввиду явной безнадежности открытой водружённой борьбы с большевиками при отсутствии достаточной организованности крестьян в других районах и уездах». Вообще первый период движения (август – ноябрь 1920 г.) отличался значительной стихийностью. После присоединения к восставшим отрядов сел Каменка, Хитрово и других, отряда во главе с Антоновым (с сентября 1920 г.) в движении наметился организационный перелом. Бывшему начальнику уездной милиции удалось, сократив численность повстанцев и оставив «в строю» только бойцов, водружённых огнестрельным оружием, добиться создания первых «полков», построенных по территориальному признаку (характерный способ формирования милицейских отрядов) и названных, согласно наименованиям восставших деревень и сел (Каменский, Низовский, Верхоценский, Нару-Тамбовский и т. п.). Согласно сводке штаба Врангеля, «антоновские отряды – временные, можно сказать даже “кратковременные” образования. Немедленно же по выполнению порученной им операции они распадаются и исчезают в мужицком море. От одного нападения до другого участники “антоновских” отрядов ничем не выделяются из деревенской массы… Получив боевое задание, “антоновцы”… из мирных пахарей вновь превращаются в грозных мстителей». По существу, с конца 1920 г. местные структуры Союза уже не ждут указаний от эсеров, а переходят к самостоятельной борьбе. Так, согласно «Инструкции по организации районных, волостных и сельских комитетов Союза трудового крестьянства и их обязанностях» (утверждена Борисоглебским уездным съездом 26 декабря 1920 г.) при комитетах «должны быть организованы вооружённые команды внутренней охраны: при районных – 10 человек, при волостных – 5 человек и при сельских – 2 человека…, члены комитетов должны быть вооружены по мере возможности». Комитеты обязывались «следить за передвижением красных войск и шпионажем… мелкие неприятельские отряды, если таковые под силу местной охране, пресекать в корне», а также «не пропускать для продажи из восставшего района в другие местности лошадей и хлеб». В подразделениях Союза утверждались строгие дисциплинарные нормы («судить как бандитов всех «замеченных в грабежах, убийствах и пожарах», «строго преследовать лиц, занимающихся варкой самогона и охранять народное имущество»).

Новый, наиболее организованный и опасный для Советской власти период в «антоновщине» наступил с января 1921 г., когда на губернском военном совещании (15 января) были сформированы две повстанческие армии и отдельная конно-партизанская армия из донских казаков. Было утверждено и командование повстанцами, среди которого преобладающее значение имели бывшие офицеры. Официальной документации не сохранилось, но по ряду источников известно, что Главнокомандующим и командующим Второй армией антоновцев стал поручик П. М. Токмаков, заместителем командующего Первой армии – штабс-капитан А. В. Богуславский, начальником штаба Первой армии стал капитан И. А. Губарев, а сам Антонов принял должность начальника штаба Второй армии. Это хронологически совпадает с обозначенным в докладе генерала Потапова временем попыток объединения усилий уцелевшего белого подполья и крестьян-повстанцев. Взаимодействие с подпольем, контакты с военспецами способствовали созданию собственных разведывательных органов. В одном из докладов Н. Е. Какурина (начальник штаба командующего карательными войсками М. Н. Тухачевского) отмечалось, что «многочисленные сторонники повстанцев-бандитов проникают во все поры военного организма, разведывая, ведя незаметную агитацию и нанося вред совершенно неожиданно там, где меньше всего можно было бы ожидать». По установленным ВЧК данным у восставших существовала связь с Москвой, через посредство бывшего тамбовского присяжного поверенного Д. Ф. Федорова и «начальника контрразведки» Н. Я. Герасева.

Очевидным стало стремление повстанцев не только расширить территорию восстания, но и занять крупный городской центр, вокруг которого можно было бы приступить к организации власти и самоуправлению. Доклад генерала Потапова отмечал даже готовность Антонова идти «на Москву», хотя и занятие Тамбова, и создание «крупного объединяющего центра» уже могло «вызвать выступления врагов режима в других местах». В январе – феврале 1921 г. Антонов предпринимал рейды в уезды соседних с Тамбовской – Саратовской, Воронежской и Пензенской губерний, рассчитывая на пополнение своих армий. Однако все попытки «занять город» завершились поражением. 1–2 сентября 1920 г. был разгромлен крестьянский «поход на Тамбов», 22 марта 1921 г. неудачей завершилась вторая попытка захватить губернский центр, а 25–26 апреля повстанцы потерпели поражение в боях за уездный центр Кирсанов. В то же время, многие столкновения с карательными отрядами и регулярными частями РККА в сельской местности заканчивались «победами» антоновцев (у села Рассказово в апреле 1921 г. и в других местах).

По-видимому, не без влияния со стороны белого подполья Антонов с весны 1921 г. пытался выработать особую политическую программу, достаточно разноплановую по содержанию. Однако в июне – июле антоновские армии были разгромлены. Несмотря на то, что ряд мелких отрядов повстанцев продолжали сопротивление до весны 1922 г., создать новое организованное ядро им не удалось. Тамбовское восстание могло стать примером союза антибольшевистских сил с представителями Белого движения, однако, несмотря на ряд попыток установить взаимодействие между ними, окончательного сотрудничества не сложилось, хотя из всех крестьянских антисоветских выступлений в 1920–1921 гг. тамбовское оказалось одним из наиболее сильных и организованных.

Надежды на использование повстанческого движения для создания нового антибольшевистского фронта возлагались и на Западно-Сибирское восстание. Здесь, в отличие от Тамбовского восстания, одним из элементов движения стали остатки частей Восточного фронта адмирала Колчака, в частности, бывших Южной и Сибирской армий. Попытки «организовать» повстанчество предпринимались в течение осени 1919 г., накануне отступления от Омска и во время Сибирского Ледяного похода, причём инициатива исходила и от военных и даже от информационного агентства Русское бюро печати. В 1920–1921 гг. в районе Петропавловска действовали отряды под руководством подъесаула Сибирского казачьего войска А. А. Карасевича. Крестьянской Народной армией в горном Алтае командовал бывший помощник начальника Войскового осведомительного отдела Сибирского казачьего войска подъесаул Д. Я. Шишкин. И хотя это восстание (как и Тамбовское) началось в связи с продразверсткой (в конце января – начале февраля 1921 г. в Ишимском, Ялутворском, Тюменском и Курганском уездах Тобольской губернии, ставших главными центрами восстания), оно быстро переросло в массовое движение, достаточно разнообразное по своему составу. Повстанцам удалось занять обширную территорию (Тобольская губерния, часть Томской, Оренбургской и Пермской губерний), овладеть такими крупными городами, как Тобольск и Петропавловск, создать структуры местного самоуправления. Белые отряды, оставшиеся в советском тылу, стали одной из опор восстания. Как и в Тамбовском восстании, в Западной Сибири была очевидна тенденция к расширению контролируемой территории (хотя призывов к «походу на Москву» здесь не выдвигалось). Повстанцы пытались пробиться к Челябинску и Екатеринбургу, успешно действовали в степном Алтае, продвинулись к Семипалатинску.

В Тобольске, занятом восставшими в ночь с 20 на 21 февраля 1921 г., на основе «четыреххвостки» был избран объединенный Крестьянско-городской совет, во главе со служащим местного кооператива А. П. Степановым (18 депутатов от города, главным образом – члены профсоюзных организаций с «совещательным голосом» и 13 депутатов, уполномоченных восставшими волостями). 14 марта 1921 г. аналогичный «городской крестьянский совет» был создан, по указанию из Тобольска, в Сургуте (во главе с А. Кондаковым). Исполнительно-распорядительные функции выполняло так называемое «Временное Северное Сибирское правительство». В большинстве случаев советская система сохранялась, однако ее состав становился уже «без коммунистов». Активной политической антибольшевистской силой стали кооперативы, профсоюзные, бывшие земско-городские структуры, В соответствии с «законами военного времени» Совет подчинялся военному командованию. Предполагалось активизировать работу волостных и сельских органов самоуправления, проводить в них регулярные совещания и собрания. К февралю 1921 г. в Западной Сибири действовало уже несколько повстанческих соединений, управлявшихся из Главного штаба Сибирского фронта в Тобольске (Ишимская народная армия, Тобольская народная армия, Курганская дивизия и другие) во главе с поручиком В. А. Родиным, начальником штаба поручиком Н. Н. Силиным, начальником секретно-оперативного отдела штаба поручиком Б. Ф. Сватошем. В Тюмени была предпринята попытка офицерского заговора (организация корнета Лобанова). Участие в восстании бывших военнослужащих армии Колчака было особенно заметным в районах, заселённых сибирскими казаками (в Петропавловском уезде Омской губернии действовали кадры 1-й Сибирской казачьей дивизии). Их воззвания нередко содержали национальные, а не социальные лозунги («Идите же, граждане, к нам, освобождайте себя, спасайте Россию»). В станице Больше-Нарымской (в июле 1920 г.), во время восстания были восстановлены прежние структуры станичного самоуправления, создан Военный штаб из числа бывших офицеров. В феврале 1921 г. был образован Главный штаб объединённого Сибирского казачьего войска и началось восстановление прежних, «расказаченных» структур. Активное участие в поддержке повстанцев принимало православное духовенство, пользовавшееся неизменным авторитетом, в частности, священнослужители Тобольской епархии, многие из которых приняли мученическую кончину после подавления восстания. Единого, общепризнанного центра сопротивления тем не менее организовать не удалось, организационной дисциплины, военного опыта не хватало, и к середине лета 1921 г. очаги повстанческого движения были подавлены. Сохранившиеся отряды повстанцев стали отходить к китайской границе, в Монголию. На Алтае, в Южной Сибири еще сохранялись центры сопротивления, в частности, действовали отряды так называемой «Армии Горно-Алтайской области» под командованием есаула А. П. Кайгородова. Его предшественником в деле организации «армии» был капитан Д. В. Сатунин, незадолго до падения Омска получивший от Колчака «особые полномочия» для создания белых партизанских отрядов в Горном Алтае.

Разгром повстанческого движения, переход к НЭПу, исчезновение крупных региональных центров Белого движения в России существенно изменили понимание стратегии и тактики «борьбы с большевизмом». Надеяться на рост повстанческого движения можно было теперь в связи с углублением экономического кризиса и продолжением политики «военного коммунизма», основанной на чрезвычайных, принудительных мерах по отношению к российскому обществу. Нэповские «уступки» руководства большевиков привели к явному снижению оппозиционных настроений среди населения. Старые «линии» контактов между участниками белого подполья и их связи с повстанческими центрами стали прекращаться («засыпать», как было принято говорить среди эмигрантов). Но в то же время в Советской России оставалось немало тех, кто при благоприятных условиях мог бы снова принять участие в антибольшевистском сопротивлении, участвовать в работе новых подпольных центров. По оценке известного эмигрантского публициста и философа Ф. А. Степуна, принужденное служение Советской власти приучало бывших представителей «царской бюрократии» к своеобразному «защитному двуличию»: «под коммунистическим френчем всегда была заговорщическая жилетка». Особенно ярко это проявилось во время «похода на Москву» Деникина, когда у многих «чувствовалась… полная невозможность разобраться: какое же из своих лиц – “товарищеское” или “заговорщическое” они действительно ощущают своим». Но и после разгрома Белых армий, «на почве одновременного оскудения как революционного, так и контрреволюционного идеализма», происходил «процесс лицемерного “перепуска” революции в контрреволюцию и обратно». Нельзя не учитывать, что опасения активизации потенциальных «заговорщических жилеток» побуждали репрессивные органы использовать жесткие меры противодействия в борьбе с так называемой «пятой колонной», в том числе и среди членов ВКП(б). А активные поиски эмигрантской агентурой лиц из командного состава РККА, способных оказать сопротивление большевистской власти, прямо или косвенно служили поводом к политическим репрессиям против армейских «верхов» в 1937–1938 гг.

Таким образом, в период 1920–1921 гг. антибольшевистское повстанчество стало рассматриваться в качестве «потенциальной силы», поддерживающей остатки Белых армий и еще сохранившиеся на окраинах бывшей Империи белые фронты.