Я вернулась в комнату к Свейну, оставив за спиной шум большого зала. Хильда осталась на кухне помогать Эльзе, там сейчас жарко, как в аду, и столько народу, что яблоку негде было упасть.

Свейн сидел на кровати, бледный ещё конечно, но счастливый. Кашель почти прошёл, но слабость ещё держалась, и это настораживало. Он очень быстро уставал, даже просто после еды мог уснуть на полуслове. Я попросила Эльзу отливать ему бульон после варки мяса, добавлять соль, лук и давать ему пить. Хильда каждый день приносила ему яйцо, но этого было мало. Может прогуляться в горы, вдруг там появилась первая зелень, что можно употреблять в пищу? Нужно поговорить об этом с Эльзой.

— Госпожа Лиза! Смотрите, что мне дядя Олаф подарил!

В его руке был деревянный клинок, рукоятка которого была обмотанной кожаным ремешком.

— Дядя Олаф сказал, что когда я поправлюсь, он научит меня драться, — добавил Свейн с таким серьёзным видом, словно речь шла о защите замка от врагов. — Настоящим мечом, как у него, представляете? А пока я буду играть вот этим. Красивый, правда?

— Очень красивый, — сказала я, разглядывая клинок. Дерево было светлым и гладко отшлифованным. — Береги его. И с Эриком друг друга не пораньте, пожалуйста. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — он прижался к моему боку. — Только голова кружится, когда встаю.

— Значит, ты ещё слаб. Тебе нужно больше есть и спать.

— Госпожа Лиза, а ты пообедаешь со мной?

Я посмотрела на дверь, откуда доносились голоса, смех, грохот посуды. Сегодня там, в большом зале, был почти праздник. Вернувшиеся воины привезли зерно, муку, эль. Эльза стояла на раздаче и разливала густую кашу с мясом. Хлеба сегодня тоже досталось всем. И эль — его хватило по чарке на каждого взрослого, что само по себе было событием. Впервые за много дней обстановка разрядилась, как шепнула мне Эльза.

Я могла бы спуститься вниз, сесть за общий стол и почувствовать себя частью этого маленького пира. Но Свейн смотрел на меня с такой надеждой, что я не смогла оставить его в одиночестве.

— Солнце моё, я пообедаю здесь, вместе с тобой. Сейчас Астрид и Эрик к нам присоединятся.

Эльза, словно услышав мои слова, появилась на пороге с большим подносом, а за ней подтянулись и дети. На подносе дымился котелок с кашей, лежала горка хлеба, а так же кружка эля для меня и травяной отвар для детей.

— Спасибо, Эльза, ты как всегда вовремя.

Ключница поклонилась и вышла, притворив за собой дверь, а мы с шутками-прибаутками помыли руки и уселись за стол.

Кашу дети уплетали за обе щеки, даже Астрид, которая обычно капризничала, ела сегодня с большим аппетитом.

Торбранд и Олаф не стали задерживаться в общем зале. Они поднялись в покои ярла, неся с собой кружки и тарелку с хлебом. Им нужно было поговорить. Что они обсуждали, я узнала позже от самого Торбранда, когда он зашёл ко мне, уже под вечер. А пока что я ела кашу с детьми и думала о том, как странно устроен мир.

Олаф рассказал ему про поездку. Как они три дня ждали на пустом берегу, высматривая паруса. Как решили возвращаться ни с чем и нарвались на разбойников в ущелье. Бой был тяжёлый, но никто из наших не пострадал, только один парень, — Гай, — получил травму руки, но не серьёзную. А разбойникам досталось хорошо. Троих оставили в ущелье, а остальные разбежались, но среди них были раненые. Забрали двух коней, зерно, бочонок эля, два мешка муки и немного серебра. И рабочую, крепкую лошадь с возом. Когда забирали лошадь, нашли тела, скинутые в канаву, штук шесть. Там были и женщины. Ни он, ни дружинники никого не опознали. Лошадь с возом, скорее всего, принадлежала им.

Торбранд слушал, кивал, задумчиво глядя на огонь в очаге. Потом рассказал Олафу про меня. Про то, как я попала в Нордхейм. Рассказал, как моя сгоревшая повозка исчезла прямо на его глазах. Про то, как я нечаянно порезавшись о стекло, потеряла кровь у Дуба, и он принял её. Рассказал про то, что Дуб ожил. Что он сам, своими глазами видел новый, живой росток! Рассказал, как я болела и при этом ещё и лечила Свейна.

— За это я уже ей благодарен, ярл — перебил Олаф, подавшись вперёд. — Как у неё это получилось? Ведь Свейн был плох, очень плох?!

— Она лечила его своими лекарствами. Какие-то белые порошки спрессованные. Делит их на части и даёт ему их несколько раз в день. Я таких никогда не видел, да и никто не видел. Через три дня он пришёл в себя. Его жар начал спадать, после чего он стал есть, ну ты и сам видишь, как он.

— Чудеса, — выдохнул Олаф, проводя рукой по бороде. — А я… я подумал, что опоздал. Что не успел проститься…

Он замолчал, сжал кружку так, что костяшки побелели. — И что ещё? Говори всё. Я должен знать.

Торбранд рассказал про Дуб и Рощу. — Дуб принял её, представляешь? Она обняла его, и почувствовала в нём жизнь. Дуб активировал в ней магию, как я понял. В ночь после общения с ним у неё был мощнейший выброс. Я видел, как из её рук в землю хлынула магия, сама жизнь, — и она откликнулась! А на следующее утро, — словно ничего и не было. Ей не пришлось неделю отлёживаться, не пришлось восстанавливаться. Утром она уже бежала к Роще! Она попросила разрешения у деревьев — и деревья разрешили взять землю. В Роще многое случилось, я не буду вдаваться в подробности, но могу сказать точно, что сама земля её приняла. Возможно, она сама её и призвала, каким-то образом притянула.

— Ты бы видел, как она выступила перед крестьянами и заставила самого Одда замолчать, причём простыми словами, которые почему-то никто не додумался сказать раньше.

— «Если вы считаете, что ничего не выйдет, — что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть?» — Торбранд почти дословно повторил слова. — Одд тогда побагровел, но не нашёл, что ответить. Теперь работает не покладая рук. Злится, конечно, но работает.

Олаф хмыкнул, но не стал перебивать.

— А ещё, — продолжал Торбранд, — она отдала свои припасы. Не всё, но многое. Еду, крупы, консервы. Видя вопросительный взгляд Олафа, пояснил, — консервы это мясо и рыба, закованные в железо. Лиза говорит, так оно может храниться годами и не портиться. И фрукты — такие, каких у нас нет. Жёлтые, кислые. Эльза давала их детям, и у них перестали кровоточить дёсны. А Свейну давала ещё круглые, оранжевые. Запах в покоях стоял очень вкусный.

— Фрукты? — Олаф поднял бровь. — Зимой?

— Да, она принесла их с собой, из своего мира.

— Из своего мира, — медленно повторил Олаф, взвешивая каждое слово. — Ярл, ты уверен, что она не… не послана кем-то?

— Кем?

— Не знаю. Богами. Демонами. Старыми силами, которые мы перестали понимать.

Торбранд помолчал, глядя на огонь.

— Может быть. Но если она и послана, то точно не для того, чтобы губить нас. Слишком много добра она уже сделала. И слишком мало просит взамен.

Он отхлебнул эля, поставил кружку.

— А ещё она отдала мне свои украшения. Кольцо из белого золота с камнем и браслет из серебра. Работа очень тонкая, изящная. Я таких украшений не видел даже у южных купцов.

— Отдала? Просто так?

— Сказала, что инвестирует. Мол, если мы выживем, то выживет и она, а если нет — золото не съешь.

Олаф от удивления присвистнул. — Она и вправду чудная. Сначала я подумал, что просто наглая девка, язык без костей. А тут вот оно что…

Торбранд повернулся к нему. — Камень принял её! Ты понял, что я сказал?! Родовой камень, который молчал три поколения, — отозвался на неё. В нём проснулась искра, которая не гаснет...

— Ты не шутишь?

— Друг, ты же знаешь, что я никогда не шучу о таких вещах.

Олаф провёл рукой по лицу.

— Значит, она является носительницей Дара. Женщина из другого мира, без рода. И камень её принял. Значит, он принял её в свой род?

— Да.

— И что теперь? Что это значит для нас?

— Это значит, что у нас есть шанс на жизнь, Олаф. — Торбранд встал, прошёлся по комнате, подошёл к очагу, поворошил угли кочергой. Я верю, что в этом сезоне мы сможем собрать урожай.

— Ты действительно веришь в это?

— Я видел это своими глазами, Олаф. Её руки светились. Из её пальцев в землю текла жизнь. Трава поднималась там, где её не было годами. — Он обернулся. — Ты бы поверил, если бы увидел.

Олаф долго, очень долго молчал, а потом медленно кивнул, соглашаясь.

— Верю. Свейн жив, а он должен был умереть. Я знал это, когда уезжал. Знал, что прощаюсь с ним навсегда. Не принимал... Вернулся — а он смеётся и с золотой лошадкой играет.

Он замолчал, сглотнул ком в горле. — Говори, ярл. Что нужно делать? Я весь во внимании.

— Её нужно беречь как зеницу ока, — в голосе Торбранда прозвучал приказ. — Когда меня нет рядом за неё отвечаешь ты, понял?

— Понял, ярл, буду беречь. Даже если она будет меня учить уму-разуму и называть «рыжим».

— Она тебя уже назвала.

— И ещё не раз назовёт, с таким-то характером — усмехнулся Олаф. — Язык у неё острый, но я стерплю. — Он поднял кружку. — За искру, ярл. И за женщину, которая её зажгла.

Торбранд поднял свою. Они чокнулись и выпили до дна.

— А что насчёт золота? Когда идём?

— Через несколько дней. Нужно время, чтобы подготовить землю и поставить теплицу.

— Возьмём её с собой?

— Обязательно. Она хозяйка этого золота и ей решать, на что его тратить. Да и семена она хотела посмотреть. С собой у неё была куча всего того, чего мы раньше не видели. Всё это она хочет вырастить. И она обещала мне показать, что такое розы.

— Розы? Что это?

— Надеюсь, узнаем, Олаф. Как я понял, это дивные цветы, что у нас не растут. И что на них можно хорошо заработать.

Олаф кивнул, потом хитро прищурился.

— А ты, ярл, только ли из-за золота хочешь взять её с собой? Или есть другая причина?

Торбранд посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Не твоё дело.

— Понял, — Олаф поднял руки в примирительном жесте. — Молчу, молчу. Но ты смотри, ярл, такие женщины не каждый день падают с неба. Может, всё не зря?

Торбранд ничего не ответил, только снова повернулся к очагу. Но Олаф, который знал его с детства, заметил: уголки его губ слегка дрогнули.

— Ладно, — сказал Олаф, поднимаясь. — Пойду, завтра рано вставать. Помогу я вам со стеклянным домом, самому интересно, что получится. И за твоей Лизой теперь нужно присматривать, раз ты мне такое доверил.

— Смотри, — сказал Торбранд, не оборачиваясь.

— Обижаешь, ярл, — Олаф положил руку на сердце. Он вышел, притворив за собой дверь. А Торбранд остался сидеть у огня, и смотреть на тлеющие угли в очаге, и думал о том, что Олаф всё-таки прав — такие женщины не падают с неба каждый день.