Женя.

Утро начинается в стандартном режиме — я вхожу в больницу, втягиваю носом хорошо знакомые запахи, здороваюсь с коллегами. «Пятиминутка» проходит без эксцессов, слава всем богам.

Спускаюсь в клинику.

Оля, прижимая плечом телефонную трубку к уху, приветливо улыбается.

— Доброе утро, Евгения Сергеевна! — бодро говорит она, и я машинально улыбаюсь в ответ.

— Доброе, Оль. Как дела?

— Всё спокойно. У вас сегодня всего пятеро.

— Прекрасно!

Забираю ключи от своего кабинета. В коридоре встречаю Таню. Кажется, она не в духе.

Она всегда на что-то обижена, часто чем-то недовольна. Но сегодня, кажется, её настроение особенно мрачное.

Сталкиваюсь с ней лицом к лицу. Она смотрит на меня с каким-то странным выражением, будто я только что забрала у неё последнюю конфету.

— Доброе утро.

— Доброе, — бурчит она, даже не пытаясь скрыть своё раздражение.

О, ясно, я в списке неугодных. Это из-за Богдана, да? Потому что он изъявил желание пить кофе со мной, а не с ней?

Впрочем, мне сейчас не до её капризов. У меня приём. Я должна сосредоточиться, а не рассуждать о том, что моя персона кому-то встала костью в горле.

В кабинете я быстро навожу порядок, раскладываю документы, включаю компьютер. Первые пациентки уже ждут, и я начинаю приём. Всё идёт своим чередом: осмотры, консультации, назначения. Но ближе к полудню в кабинет заходит Марина.

Она выглядит совсем иначе, чем в прошлый раз. Сегодня она улыбается, глаза блестят, и даже походка её кажется более лёгкой, пружинистой.

— Евгения Сергеевна, здравствуйте! — Присаживается она на стул напротив. Поправляет газовый шарфик, повязанный вокруг шеи.

— Здравствуйте, Марина. Хорошо выглядите. Как вы?

— Отлично! Я сдала анализы, прошла все обследования. Мне сказали, результаты будут в моей карте.

— Да, они должны подтянуться, — лезу в базу, открываю медкарту Марины.

Изучаю данные.

И на первый взгляд, всё не так плохо: гормональный профиль в норме, чуть повышенный С-реактивный белок указывает на воспаление, что, в целом, не удивительно при Марининых жалобах. Но потом я дохожу до УЗИ и МРТ.

Образование в области правого яичника, размером три сантиметра, неоднородная структура, с участками повышенной эхогенности, признаки инвазии в окружающие ткани. МРТ подтверждает наличие образования с подозрением на вовлечение крестцово-маточных связок.

Чувствую, как в груди что-то разрастается и сжимается от хорошо знакомого мне острого чувства безысходности, но гоню всё это подальше, в самый тёмный уголок сознания, к паукам и тараканам.

Да, это не просто киста.

Сама структура, инвазия, вовлечение тканей — всё это наводит на мысль об онкологии.

— Евгения Сергеевна, у вас волшебная аура, — вдруг говорит Марина, прерывая мои мысли.

Перевожу на неё взгляд.

— Спасибо, — с трудом натягиваю уголки губ, не желающие складываться в улыбку, стараясь скрыть тревогу на лице.

— Вы знаете, мне кажется, что я уже беременна, — Марина чуть подаётся вперёд. Золотой крестик, выпорхнув из разреза блузки, глухо ударяется о край столешницы.

Марина, коротко сжав на нём пальцы, отправляет его обратно.

— Правда? Почему вы так думаете?

— Чувствую!

— Сделали тест?

— Нет, пока не стала. Но знаете, у меня большая задержка, а ещё… Я чувствую что-то в животе. Вот здесь, — она укладывает бережно ладонь на низ живота. — Это ведь может быть эмбрион, да?

Я качаю головой.

— На таком сроке вряд ли бы вы почувствовали эмбрион. Марина, ложитесь на кушетку, давайте я вас осмотрю.

Она послушно ложится, пока я надеваю стерильные перчатки.

Провожу пальпацию живота. Образование явно прощупывается, и это только усиливает мои подозрения.

Марина не сводит глаз с меня — всматривается в лицо, буквально сканирует, пытаясь считать по нему свой диагноз.

— Евгения Сергеевна, там что-то не так?

— Вставайте, — стягиваю перчатки, швыряю в контейнер.

Сажусь за стол, наливаю из графина воды в стакан и ставлю на край стола.

— Марина, скажу честно, меня смущают ваши анализы. И это образование… По УЗИ сложно сказать, что это. Нам нужно будет сделать биопсию, чтобы точно определить природу опухоли.

— Биопсию? Опухоли? — Голос, дрогнув, ломается. Брови обескуражено взлетают вверх.

— Да. Это процедура, при которой мы берём небольшой образец ткани для исследования.

Марина замолкает, её лицо бледнеет.

Трясущимися руками тянется к стакану с водой, делает несколько жадных глотков.

— Это что-то серьёзное?

— Я не хочу вас пугать раньше времени, но имеет место быть онконастороженность.

— Онконасто… Рак? Думаете, у меня рак?

— Это лишь предположение, поэтому нам и нужно во всём убедиться.

— Боже мой… — хрипло выдыхает Марина.

Закрывает лицо ладонями.

Рыдает.

Я чувствую, как моё сердце сжимается. Сколько раз я видела эти слёзы? Сколько раз мне приходилось говорить эти слова?

И каждый раз это больно, словно в первый.

— Марина, прошу вас, не нужно переживать раньше времени. Давайте сначала во всём убедимся. К тому же, медицина шагнула вперёд, и сейчас многие виды онкологии поддаются лечению, особенно если обнаружены вовремя.

— Но ведь я не смогу тогда стать мамой, да? — Всхлипывая, поднимает голову.

По щекам чертят черные дорожки слёзы, смешанные с тушью.

— Мы постараемся сделать всё, чтобы такая возможность у вас была.

— Господи, Господи-и-и… Боже мой, как же я скажу об этом мужу? Он у меня такой чувствительный. Очень переживает за меня. А у него сейчас на работе сплошной стресс — он генеральный директор крупного предприятия, и у них сейчас слияние.

— Уверена, он сможет дать вам необходимую поддержку.

— Боже… Нет. Я… Я, пожалуй, не буду пока ему об этом говорить.

Морщусь.

В корне неверная стратегия, и я знаю это слишком хорошо. Ровно по той же тропинке я ходила три года назад. Там ничего нет. Тупик и борьба в одиночестве.

— Марина, никогда ещё тайны и ложь не укрепляли брак. Человек, с которым вы строите семью, заслуживает знать, что с вами что-то не так.

Да-да, Женечка. Говори это почаще, глядя в зеркало и, может быть, простая истина дойдёт и до тебя тоже.

Но я усвоила урок. По крайней мере, мне хочется в это верить.

В глазах Марины застывает первобытный страх. Я вижу, как подрагивает кончик газового шарфика на истошно лупящей от пульса артерии.

Моё сердце вибрирует и грохочет в унисон с её.

Потому что я знаю этот взгляд.

В нём немая мольба дать хоть капельку надежды. Однако я не могу сейчас. Ни пугать, ни обнадёживать.

Ведь нет ничего хуже, чем кинуть утопающему человеку верёвку в воду, чтобы потом отобрать ровно за секунду до того, как пальцы успеют сжаться на ней.

— Я просто не хочу его расстраивать…

Прочищаю горло, чтобы избавиться от кома, вставшего поперёк.

— Я понимаю. Но поверьте, он будет благодарен вам за честность.

Марина кивает.

Вижу, что она всё ещё не готова принять это.

Да и не тороплю я никуда.

Марина встаёт и, подхватив сумочку, прижимает её к груди, словно щит.

Она белая, как полотно. Глаза красные. Губы подрагивают, подбородок мелко трясётся.

— До свидания, Евгения Сер… — На полуслове замолкает.

Выходит.

Я смотрю ей вслед, чувствуя, как тяжесть её диагноза давит и на меня. Мне нужно передохнуть, хотя бы пару минут.

Мысли о том, как я сама когда-то поступила с Богданом, не дают покоя. Я скрыла от него правду, решила всё сама, и в итоге разрушила наши отношения и нашу любовь. Разрушила свою мечту стать мамой.

Я закрываю глаза, пытаясь отогнать эти воспоминания, но они накатывают с новой силой.

Ну, почему я такая идиотка?

Мне плохо.

Не физически, а морально. Груз вины давит и, наверное, это никогда не пройдёт.

Беру телефон, чтобы отвлечься, но вместо этого на каком-то автопилоте набираю номер Богдана. Пальцы дрожат, и я едва успеваю сбросить вызов.

Нет, Женя. Не сейчас.

Выглядываю из кабинета, убеждаюсь, что в коридоре никого нет, и выхожу. Прохожу мимо ресепшена, где Оля, как всегда, висит на телефоне, общаясь с клиентами.

— Оль, я отошла на десять минут, — бросаю, не останавливаясь.

— Хорошо, Евгения Сергеевна.

Поднимаюсь наверх, в кардиологию.

Мне нужно увидеть Риту, поговорить с ней, отвлечься.

Но у её кабинета огромная очередь. Мне их всех не переждать — рабочего дня не хватит.

Ладно, тогда к Медведеву заскочу. Может быть, он сможет помочь с Мариной. У него связи, ресурсы, знакомства, которые могут ускорить процесс. Пускай подыщет нам хорошего онколога, и, может быть, выбьет место в Московском онкодиспансере.

В какой-то прострации, словно местное унылое приведение, спускаюсь по лестнице вниз. В голове глухо и пусто. Ноги сами тащат меня в верном направлении, тогда как мозг барахтается беспомощно в прошлом.

Подхожу к кабинету Медведева, но не успеваю даже схватиться за ручку — дверь открывается, едва не сшибая меня.

Расул выходит, сжимая подмышкой стопку листов.

— О, привет, Женёк, — улыбается.

— Привет.

— А я вот статью Медведеву на согласование приносил, — кивает на стопку подбородком.

— Понятно, — пытаюсь пройти мимо.

Но Расул ловит меня за плечо.

— Женёк, в чём дело?

— Ни в чём, — голос предательски срывается.

— На тебе лица нет. Опять с Ларионовым поцапалась?

— Нет, — качаю головой.

— Что тогда?

— Ничего, правда.

— Мне-то не ври. — Наклоняется, чтобы быть глазами на одном уровне со мной. — Давай, колись. Кому настучать по голове? Мои руки всегда к твоим услугам.

Зажмуриваюсь.

— Просто у меня была пациентка сейчас, и я… И она… Я не знаю, Расул. Я словно смотрю в отражение. Меня накрывает.

Расул молчит несколько секунд, потом вздыхает.

— Онко? — Тихо.

— Похоже.

Расул снова вздыхает, но на этот раз тяжелее.

— Иди сюда, хороший ты мой человечек, — он откладывает документы на ближайший стул и сгребает меня в свои объятия.

Я не сопротивляюсь.

Его руки крепкие, надёжные. В них тепло.

Расул слегка покачивает меня из стороны в сторону, словно успокаивает ребёнка.

А я самозабвенно реву у него на груди.

Это слишком тяжело. Словно вскрылся гребаный ящик Пандоры, и из него разом хлынули все демоны прошлого. Сначала Богдан, теперь Марина.

И эти две реальности наслаиваются друг на дружку.

— Расул, что мне делать? Я такая глупая.

— Не глупая. Женя, ты — не глупая. Ты защищала то, что считала важным. Да, сделала это странно и не элегантно, но… Женька, да не каждый бы смог пожертвовать всем ради счастья другого.

— А он счастлив?

Расул хмыкает. Коротко жмёт плечами.

— Не знаю. Выглядит он вполне довольным. По крайней мере, он никогда не сможет упрекнуть тебя в том, что ты разрушила его карьеру. Разве что убила пару миллионов нервных клеток.

Смеюсь. Вытираю слёзы.

— Вы ведь уже пили кофе.

— Да, а потом он умчался к невесте.

— Может, это не его невеста вовсе.

— Разумеется, он просто сорвался на помощь к чужой невесте. Что, даже будь оно правдой, было бы ещё более подозрительно.

— В любом случае, — настойчиво говорит Расул. — Это уже шаг вперёд.

— Такой себе шаг…

Пробегаюсь пальцами под глазами, стирая тушь.

Расул приглаживает мои торчащие в стороны волосы.

— Жень, я всегда буду рядом. Что бы ни случилось, я буду с тобой. И ты всегда можешь на меня положиться.

— Я знаю, — шепчу, прижимаясь к его груди. — Спасибо тебе за это.

— День добрый, коллеги, — обдаёт нас, словно ледяным душем, раздражённый голос Богдана.

В руках у него тоже стопка бумаг.

Его взгляд скользит по мне, холодный и тяжёлый, как лезвие скальпеля. Он не говорит ни слова, но его молчание говорит само за себя.

Боже…

Снова? Неужели?..

Я отстраняюсь от Расула. Чувствую, как щёки горят от стыда.

— Богдан, я…

— Я уже ухожу. Можете продолжать ваше… — он взмахивает неопределённо рукой в воздухе. — Что бы там ни было.

Заходит в кабинет Медведева, хлопнув напоследок дверью.

Вот тебе и шаг вперёд…