Стелы Мин дотащил до заката. Арнику отнёс деду Лао, который принял шесть кустов с такой осторожностью, будто ему вручили новорождённых, и тут же засеменил к дальней грядке, забыв попрощаться. Травы для Палаты Мин разложил на стеллаже, подписал каждый свёрток угольком и убрал на полку, где мастер Бо мог найти их утром, не задавая лишних вопросов. Серебрянку и горный лютик для Чернильницы спрятал в каморке, за стопкой использованных плашек.

Вечером, после последней миски каши, Мин сел на кровать и достал оба керамических флакона с ядом многоножки. Правое предплечье ещё ныло от утреннего пробивания, и новый седьмой канал гудел тупой пульсирующей болью при каждом движении кисти. Мин согнул и разогнул пальцы, прислушиваясь к себе. Семь русел вместо шести, и ци текла по ним плотнее, чем утром, будто свежий канал расширялся от каждого оборота.

Мин капнул яд в плошку и за полчаса перепробовал четыре разведения на тыльной стороне левой ладони, записывая результаты угольком на стенке плашки. Одна к четырём оказалась лучшей, глубокое онемение за тридцать ударов сердца и пятнадцать минут действия. Мин заткнул флаконы и убрал под матрац.

Он читал в свитке «Методика раскрытия каналов», что каждый последующий канал пробивать тяжелее предыдущего. Ткань уплотнялась, сопротивление росло, и если для седьмого хватило семи минут с ядом, то восьмой мог потребовать все пятнадцать, а девятый и того больше. Вот почему практикам с двадцатью врождёнными каналами жилось легче, им не нужно было прокладывать, хватало заполнить имеющееся. Мин с его шестью от рождения обречён был пробивать каждый новый канал через боль и вещества, которые любой нормальный человек на кожу бы не нанёс.

Он усмехнулся, завернул Чернильницу в тряпицу и начал ночную варку. Серебрянка, горный лютик, крупинка киноварного порошка. Чернильница загудела в ладонях, потянула ци из семи каналов вместо шести, и Мин сразу почувствовал разницу. Поток шёл гуще, и Чернильница работала жаднее, выкачивая запас до дна за восемнадцать минут вместо обычных двадцати. Когда Мин откинулся на спину и поднял флакон к лампе, на дне лежали три капли.

Три! До сих пор максимумом были две, и те от удачной комбинации. Теперь же у него даже оставалась ци после этого, и он мог продолжать. Мин перелил их в плошку с тепловыми чернилами, где уже скопилось около десятка капель янтарного цвета, и подержал на свету. Густые маслянистые чернила с рыжим отливом переливались в пламени масляной лампы.

Потом Мин достал плашку с «кругом замыкания», ту самую, которую утром использовал для вибрации в ловушке. Символ ещё мерцал остаточным свечением, еле заметным. Мин положил ладонь на плашку, прикрыл глаза и направил ци. Знакомое тепло потекло от ладони в камень, и «круг замыкания» ожил, засияв голубым. Ци вошла в контур, обошла его и вернулась к ладони, чуть ослабев на обороте, потом снова в контур, снова обратно. Циркуляция, которая для обычных учеников была нормой, но для Мина — тем еще испытанием.

Он держал ладонь на плашке, пока новый седьмой канал не наполнился до краёв. Ощущение пришло постепенно, будто в правом предплечье медленно надували кожаный мешок с тёплой водой, и через десять минут мешок стал тугим и перестал укрепляться.

Семь каналов, все заполнены. Второй уровень Пробуждения. Горн с его десятью добился того же результата за месяц ежедневных медитаций под присмотром наставника. Но у Горна от рождения тринадцать русел, и ему пока не потребуется пробивать новые, а может и вообще, если он решит, что этого достаточно.

Мин с семью всё ещё был далёк от внешних учеников. Мальчишки с десятью каналами уже выводили ци наружу, дрались на тренировочных площадках, отрабатывали удары и щиты. Мин с семью мог только гонять поток внутри тела… хотя, если подумать, не только.

Мин убрал плашку и уставился на плошку с тепловыми чернилами, на кисть рядом. Талисман! Почему он не додумался до этого раньше?

Стела требовала десятков капель, и рисовать приходилось на камне, который пожирал чернила, как Чернильница пожирала ци. Но талисман, бумажный, и он расходовал в разы меньше. Три-четыре капли на простейший знак. В свитке «Введение в искусство начертания» описывались боевые талисманы первого круга, и самый простой из них, «щит отторжения», требовал всего два символа. «Круг замыкания» для запуска циркуляции и «знак отторжения» для направления силы наружу. Оба символа Мин рисовал сотни раз на тренировочных плашках. Оба знал наизусть. Вместе они создавали одноразовый щит, который при активации выбрасывал ци наружу, отталкивая удар. А если нарисовать тепловыми чернилами, щит должен ещё и обжигать.

Осталось найти бумагу, которой у Мина не было.

* * *

Мин дождался, пока за стеной храп Вэнь Шу перейдёт в ровный свист, означавший глубокую фазу сна. Вэнь Шу в этой фазе мог проспать обвал крыши, это Мин проверял дважды, когда ронял ступку.

Он выскользнул из каморки, прошёл через тёмную мастерскую и остановился у стеллажа с материалами. На верхней полке лежали стопки рисовой бумаги и рулоны пергамента, которые мастера использовали для заказных свитков. Пергамент стоил денег, и мастер Бо вёл ему учёт, как и всему остальному в Палате.

Мин взял два листа из середины стопки, и вернулся в каморку, притворив дверь без единого скрипа. Сердце колотилось. Воровать у мастеров было рискованнее, чем доить многоножку, потому что многоножка не ведёт бухгалтерии.

— Зато не кусается, — пробормотал Мин, расправляя пергамент на столе.

Потом лёг и закрыл глаза. Ему нужно было отдохнуть после варки и укрепления седьмого канала, а для талисмана лучше быть отдохнувшим. Мин заснул, и на этот раз обошёлся без разговоров с Чернильницей.

* * *

Он проснулся за час до рассвета, когда за стеной ещё стояла тишина. Вэнь Шу спал, судя по ритмичному шуршанию, повернувшись лицом к стене, это означало ещё минимум полчаса до первого кряхтения.

Мин умылся ледяной водой, прогоняя остатки сна, после чего сел за стол, отелил от пергамента линию для талисмана, и достал плошку с тепловыми чернилами. Он обмакнул кончик кисти в янтарную густоту и поднёс к бумаге.

Первый символ. «Круг замыкания». Двадцать четыре штриха, и Мин знал каждый из них мышечной памятью, натренированной сотнями повторений на камне. Он провёл первую линию, и чернила впитались в пергамент мгновенно, уйдя в волокна с жадностью, от которой кисть дёрнулась. Мин выровнял нажим и повёл дальше. Тепловые чернила ложились на бумагу иначе, чем на камень, мягче и как будто быстрее, уже к пятому штриху линии начали мерцать тусклым рыжим огоньком.

Мин потянул нить ци из каналов, направил её в кисть, и мерцание усилилось. Давай же! Двенадцатый штрих, шестнадцатый, двадцатый, каждый ложился точно, без дрожи, без поправок. На двадцать четвёртом контур замкнулся, и «круг замыкания» вспыхнул на пергаменте ровным рыжим свечением.

Второй символ. «Знак отторжения». Восемнадцать штрихов, более сложная геометрия с тремя точками пересечения, где нажим должен быть идеальным, иначе ци застрянет на повороте. Мин видел этот символ на стелах Палаты, рисовал на плашках, мог воспроизвести с закрытыми глазами. Он вписал «знак отторжения» внутрь «круга замыкания», и когда последний штрих соединил оба символа в единую сеть, пергамент засиял.

Мин отдёрнул руку и зажмурился. Свет был ярче, чем от плашки в каморке, и рыжий отлив тепловых чернил окрасил стены в цвет закатного солнца. По пальцам прокатилась волна сухого жара, и Мин почувствовал, как ци внутри символьной сети на бумаге закольцовывается и набирает обороты, подпитываемая концентратом из Чернильницы. Пергамент дрожал в его руках мелкой вибрацией. Получилось! Он смог!

Свечение продержалось секунд пять и перешло в ровное тусклое мерцание, знак того, что ци стабилизировалась внутри контура и ждала команды на активацию. Мин осторожно положил пергамент на стол и уставился на него, боясь моргнуть. Два символа. Первый талисман в его жизни.

— Ну, здравствуй, — сказал Мин талисману.

Из-за стены послышалось кряхтение, шарканье и скрип кровати. Вэнь Шу просыпался. Мин торопливо убрал талисман, спрятал чернила и кисть и вышел из каморки, столкнувшись с мастером на пороге.

— Ты уже на ногах? — Вэнь Шу прищурился на него с подозрением. Лысая макушка была помята подушкой, а на левой щеке отпечаталась складка от ткани.

— Мыши разбудили, мастер Вэнь Шу.

Старик вздрогнул и покосился на ловушки у стены. Деревянные рамки, которые Мин смастерил многим ранее по обещанию, стояли вдоль плинтуса, и в одной из них, лежала дохлая мышь, маленькая, серая, с вытаращенными чёрными бусинами глаз.

— Ну наконец-то! — Вэнь Шу подошёл к ловушке, присел на корточки и уставился на мышь. — Вот значит ты какая, паразитка. Вот кто жрал мой тысячелистник. Подумать только, до чего обнаглела!

— Я могу её выбросить, мастер Вэнь Шу.

— Не трогай! Я хочу показать её Бо. Пусть посмотрит и убедится, что мыши в Палате, это не выдумки старого Вэнь Шу, а факт! Я ему три раза говорил, что слышу шуршание по ночам, а он отвечал, что это у меня в суставах хрустит. Ишь суставы, Бо, полюбуйся! Пора заводить кота!

Старик подхватил ловушку с мышью и, кряхтя от удовольствия, понёс к двери мастерской. Мин смотрел ему вслед и прикидывал, что список обвинений, предъявляемых мышам Палаты Начертаний, только что пополнился ещё одним пунктом, и дай мастер Вэнь Шу волю, он бы вывесил портрет этой мыши на доске объявлений рядом с Первыми Вратами, как главного врага Обители.

* * *

После обеда Мин задержался на кухне. В этот день подмастерьям полагалась лепёшка из муки, замешанной на отваре духовных трав. Повариха выложила её перед Мином на стол с выражением лица, которое обычно приберегают для подачи ядовитых грибов.

Мин откусил. Вкус напоминал горелую полынь, перемешанную с мелом и сдобренную чем-то настолько горьким, что глаза заслезились. Он прожевал, проглотил и замер. По телу прошла волна тепла, каналы загудели, и усталость, копившаяся со вчерашнего дня, отступила, будто кто-то вытащил из мышц невидимые гвозди.

— Вкуснотища, — сказал Мин поварихе, хотя лицо его явно говорило об обратном.

Та фыркнула и отвернулась к котлу.

Мин доел лепёшку до крошки, запил водой и отметил про себя, что ци в каналах и правда прибавилось, совсем немного, но после вчерашнего пробивания каждая крупица была на вес камня. Надо будет узнать у деда Лао, из каких трав замешивают эту дрянь, и можно ли достать ингредиенты отдельно.

* * *

Мастер Бо перехватил его на пороге Палаты.

— Стела для дальней тренировочной площадки, — сказал он, кивнув на каменную плиту у стены. — «Круг рассеивания» с двойным контуром отвода. Вэнь Шу закончил сегодня утром. Площадка на втором ярусе, за Оружейной, там ученики тренируют ци-удары, и от их упражнений уже дважды треснула подпорная стена. Стела будет гасить избыточную вибрацию.

Мин подошёл к плите и присмотрелся. На отшлифованной поверхности были вырезаны символы, и Мин узнал «круг замыкания» по внешнему краю, а внутри, переплетённый двойной контур из линий, рассеивавших энергию в стороны от центра. Работа Вэнь Шу. Линии были ровными, но Мин заметил лёгкое утолщение на изгибе третьего символа, тот самый дефект, на который Вэнь Шу когда-то указал ему на тренировочных плашках. Мастер так и не исправил его в собственной работе.

Мин хмыкнул, подхватил стелу обеими руками и поднял. Камень весил килограммов двадцать пять, и в первую неделю в Палате такая ноша согнула бы его пополам. Сейчас стела легла на плечо привычным грузом, и Мин пошёл к лестнице, перехватывая её одной рукой на поворотах.

Дорога до дальней тренировочной заняла пятнадцать минут подъёма через второй ярус, мимо Оружейной, мимо складов, вверх по узкой каменной тропе, огибавшей скальный выступ. Площадка открылась за поворотом, широкое ровное пространство, вымощенное гранитными плитами, с подпорной стеной по дальнему краю и россыпью валунов разного размера, обмотанных верёвкой. На валунах виднелись вмятины и сколы от ударов.

На площадке был всего один человек.

Горн стоял перед самым крупным валуном, обтянутым пеньковой верёвкой, и бил его кулаком. Удар, шаг назад, удар. Камень вздрагивал от каждого попадания, и на поверхности оставались неглубокие вмятины. Костяшки правой руки Горна были разбиты в кровь, пеньковая обмотка в месте ударов потемнела от красных пятен.

Мин поставил стелу у стены и подошёл.

— Горн.

Парень не обернулся. Ударил ещё раз, с выдохом, вложив в удар плечо и бедро, и камень хрустнул, выбив каменную крошку.

— Задание наставника Фэна, — сказал Горн, не оборачиваясь. — Расколоть валун ци-ударом. Вложить ци в кулак и выпустить одним выбросом. Холодный удар, ибо эмоции мешают концентрации. Нужно выпустить силу наружу.

— И как?

— Паршиво. — Горн ударил снова и зашипел, тряхнув рукой. — Вместо ци вкладываю злость, а наставник говорит, злость запирает поток. Ци должна течь свободно, как вода сквозь пальцы.

Он наконец повернулся к Мину, и парень увидел его лицо.

Левый глаз заплыл лиловым отёком, на скуле краснела ссадина, и разбитая нижняя губа покрылась запёкшейся коркой. Кто-то поработал над Горном основательно.

— Кто? — спросил Мин. Голос вышел ровным, но Горн, видимо, расслышал в нём что-то, потому что отвёл взгляд.

— Пэй Лун, — сказал Горн. — Прихвостень Син Вэя. У гаденыша третий уровень Пробуждения, двенадцать каналов. Он с ещё тремя такими же обходит первогодок после ужина и собирает «благодарность» для старшего брата Сина, духовные камни, пилюли, всё что есть. Я видел, как они трясли Сунь Хэ, того тихого парня из южной деревни. У него камней нет вообще, и они за это ему врезали. Я… не удержался. Пошёл к ним и сказал, чтобы отвалили от парня.

— И?

— И Пэй Лун объяснил мне, что десять каналов на втором уровне против двенадцати на третьем, это как кулак против стены. Он бьёт с ци, Мин! Выводит наружу, вкладывает в удар. Я даже замахнуться не успел, он мне два раза зарядил, и я уже на земле лежал.

Горн сплюнул на камни и вытер рот тыльной стороной ладони.

— А теперь Пэй Лун записал меня в должники. Говорит, раз я такой дерзкий, буду отдавать по две пилюли в неделю. Мин, я копил камни два месяца! Выполнял поручения, таскал грузы, убирал тренировочные залы за старшими, и Пэй Лун забрал всё за десять секунд. Там четыре духовных камня было. Четыре! Я на них хотел купить травы для подготовки к Испытанию.

Мин слушал, не перебивая, и Горн, видимо, принял молчание за разрешение продолжать.

— И он такой не один, — продолжил Горн, и его голос дрогнул от злости. — Среди первогодок целая шайка, человек шесть-семь, которые подмазались к внутренним ученикам и теперь работают сборщиками. Кто не платит, того бьют. Наставники то ли не видят, то ли не хотят видеть. А жаловаться бесполезно, потому что за Пэй Луном стоит Син Вэй, а за Син Вэем стоит старейшина Син Юань. Кому жаловаться? Небу?

Горн ударил валун последний раз, плюнул на разбитый кулак и пошёл к выходу с площадки. На пороге обернулся.

— Мне ещё к колодцу надо и в Оружейную, задание до вечера. Спасибо, что притащил стелу, Мин. И извини за… за нытьё. Просто достало.

Он ушёл, и стук его тяжёлых шагов затихал по каменной тропе.

Мин стоял на площадке один. Солнце клонилось к западному хребту, и длинные тени от валунов ползли по гранитным плитам. Самый крупный валун, тот, который бил Горн, стоял рядом с вмятинами и кровавыми пятнами.

Мин смотрел на камень. Перед глазами стоял Пэй Лун и Син Вэй, люди были одного покроя. Четыре духовных камня, которые Горн копил два с лишним месяца. Сунь Хэ, которого били за пустые карманы. И он сам, дважды видевший, как это происходит.

В груди было холодно и ясно. Злость выгорела где-то по дороге, и на её месте осталось понимание, что именно он собирается сделать. Когда и как, пока неясно. Но «что» уже оформилось.

Он повернулся к валуну, сжал правый кулак и вложил в него всё, чему научился за два месяца в Палате. Семь каналов собрали ци в один поток, поток сузился до точки в костяшках, и Мин ударил.

Он ударил холодной ясностью, той самой, что сидела в груди с момента, когда Горн повернулся к нему разбитым лицом. Ударил так же, как рисовал символы, одним выверенным движением, в котором каждый угол и каждая точка нажима стояли на своём месте. Кулак вошёл в камень, и камень лопнул. Трещина прошла от точки удара до основания, пеньковая верёвка разъехалась, и валун развалился на две половины, которые разъехались по плитам и замерли.

Мин опустил руку. Костяшки саднили, и по среднему пальцу ползла тонкая полоска крови. Он посмотрел на разбитый камень, потом на свой кулак.

— Ну вот, — сказал он вслух, — а Горн говорил, паршиво.

* * *

К закату Мин закончил с камнями и ступкой, вымыл последнюю кисть и вышел на тропу перед Палатой. Обычно в это время Обитель затихала, ученики расходились по общежитиям, наставники поднимались на верхние ярусы, и только фонари раскачивались на цепях между столбами, бросая жёлтые блики на каменные ступени.

Сегодня было иначе. На главной лестнице, ведущей от Первых Врат к площади второго яруса, горели дополнительные фонари, красные с золотой каймой, каких Мин в Обители раньше не видел. У подножия лестницы стояли двое служителей в парадных серых одеждах, и по тропе от Врат поднималась процессия.

Впереди шли трое взрослых практиков в одеждах того же бирюзового цвета, который Мин видел в Ущелье. Две женщины и один мужчина. Женщина постарше, высокая, с седой прядью в чёрных волосах и прямой спиной, двигалась первой, и от неё исходило ровное плотное давление ци, тяжелее, чем у наставника Фэна. Рядом шла вторая, моложе, с мягкими чертами лица, и мужчина, сухощавый, с короткой бородкой, замыкал тройку.

За ними, двумя рядами, шли ученики. Мин насчитал пятнадцать человек, в основном девушки и юноши чуть старше него, все в бирюзовом, с поясными лентами и вышитым знаком волны в круге. Пятеро из них выделялись белой окантовкой рукавов. Среди них, во втором ряду, шла Шань Яо, и, судя по тому, что она представилась внутренней ученицей, белая окантовка служила именно этим отличием.

Мин разглядывал процессию и подмечал детали. Ученики Павильона двигались иначе, чем ученики Обители. Горн и его товарищи по набору шагали тяжело, ставя ногу всей стопой, как учили на тренировках наставника Фэна, вбивая вес в камень. Эти шли мягко, едва касаясь ступеней, и Мин не слышал стука подошв, хотя по лестнице поднималось полтора десятка человек. Ци от старшей наставницы ощущалась совсем не так, как давление старейшины Хо, виденное на Проверке. Хо давил, будто гора навалилась на плечи. Наставница Лин не давила, а обволакивала, и Мин поймал себя на том, что ему вдруг захотелось отвести взгляд и подумать о чём-то другом, хотя никакой причины для этого не было. Ментальное воздействие? Или просто фактура ци, заточенной под духовные техники, ощущалась иначе, чем боевая? Мин запомнил это ощущение.

На площади второго яруса делегацию встречал наставник Фэн в сопровождении двоих старших учеников. Он поклонился женщине, и та ответила коротким кивком.

— Наставник Лин, Павильон Тихих Вод рад приветствовать Обитель Серого Пика, — сказала женщина с седой прядью. — Прошу прощения за задержку. Мы заезжали в Лунмэнь за материалами для духовных составов, и дорога через перевал заняла на день больше, чем рассчитывали.

— Наставница Шу, мы ждали вас, — ответил Фэн с учтивым поклоном. — Комнаты готовы на третьем ярусе, гостевое крыло. Для учеников выделены места в западном общежитии.

Мин стоял на нижней тропе, у штабеля каменных плит перед Палатой, и наблюдал, как делегация Павильона Тихих Вод поднималась по лестнице.

Шань Яо шла во втором ряду, между двумя другими внутренними учениками. На мгновение, поднимаясь по ступеням, она повернула голову и посмотрела вниз, туда, где тропа вела к нижнему ярусу и Палате Начертаний.

Их взгляды пересеклись на одну секунду, через два яруса и сотню шагов лестницы. Шань Яо отвернулась и пошла дальше, и бирюзовая процессия скрылась за поворотом.

Мин подобрал последнюю плиту со штабеля, взвалил на плечо и понёс в Палату.