Дед Лао выдернул из грядки сорняк, стряхнул землю с корней и бросил в ведро, не глядя. Мин полол соседний ряд. Они работали молча уже полчаса, и Мин ждал подходящего момента третий вечер подряд.

— Дед Лао, — сказал он, выдирая очередной корешок пырея, — а горная арника у вас растёт?

Старик перестал ковырять землю и поднял голову. Из-под соломенной шляпы на Мина уставился знакомый прищур.

— Горная арника, — повторил он. — Знаешь, что это?

— Мать добавляла её в мазь от застарелых ушибов. Жёлтые цветки, мохнатый стебель, растёт на каменистых склонах выше тысячи шагов. В свитке «О чернилах» сказано, что настой арники стабилизирует минеральные пигменты при длительном хранении. Мастер Вэнь Шу жаловался на прошлой неделе, что киноварная паста расслаивается через два дня после замеса. Если добавить вытяжку арники на этапе перетирания, паста продержится неделю.

Дед Лао хмыкнул и вернулся к мотыге. Мин полол и ждал. Дед Лао отвечал, когда созревал ответ, и торопить его было занятием настолько же перспективным, как полоть камни.

— Арника у меня была, — сказал старик. — Шесть кустов, на дальней грядке, у стены. Пересадил из Ущелья четыре года назад. Три прижились, три сдохли. Потом Обитель урезала бюджет, помощников забрали, и я перестал за ними ходить. Вымерзли прошлой зимой.

— А в Ущелье она по-прежнему растёт?

— Откуда мне знать? Я туда три года не спускался, колени не те. Но если растёт, то на верхних уступах, ближе к северной стене. Она любит тень и влагу.

Мин кивнул и продолжил полоть, стараясь не менять ритма движений. Арника была лишь половиной замысла, и вторую половину он собирался доставить мастеру Бо утром.

* * *

Мастер Бо пил свою первую пиалу чая, когда Мин появился на пороге мастерской. Мин подождал, пока мастер допьёт. Перебивать Бо во время чая не решался даже Вэнь Шу.

— Мастер Бо, — начал Мин, когда пиала легла на стол вверх дном, — мастер Вэнь Шу вчера снова ругался на киноварную пасту. Говорит, расслаивается быстрее, чем он успевает пустить в дело.

— Вэнь Шу ругается на всё, — заметил Бо. — Вчера он ругался на пасту, позавчера на мышей, до этого на погоду. Если послушать Вэнь Шу, так мир создан криво.

— Я нашёл в свитке упоминание о горной арнике. Вытяжка из корня стабилизирует минеральные составы при хранении. Дед Лао говорит, у него были кусты арники, но вымерзли. Если пересадить свежие из Ущелья, через сезон у Палаты будет собственный источник. Закупки у аптекарей сократятся.

Мастер Бо побарабанил пальцами по столу и посмотрел на Мина поверх пиалы.

— Ты уже ходил в Ущелье. Я дал тебе день. Теперь хочешь ещё один? Наглости тебе не занимать!

— Полдня, — поправил Мин. — Выйду до рассвета, вернусь к обеду. Стелы для южной стены я дотащу вечером. Арнику передам деду Лао для пересадки, и мастер Вэнь Шу перестанет ругаться на пасту. По крайней мере, на эту конкретную пасту.

Уголок рта мастера Бо дрогнул. За два месяца в Палате Мин выучил каждую складку на этом лице, и эта конкретная означала, что торг перешёл в стадию «какова цена».

— Арника для деда Лао, — сказал Бо. — А для Палаты?

— Дикий тысячелистник, мята, лютик горный, всё, что найду. Плюс дед Лао обещал выделить Палате три связки золотокорня из нового урожая, если я пересажу арнику. Ему нужны рабочие руки, а золотокорня хватает.

Мастер Бо поднял пиалу, осмотрел её дно и поставил обратно, что означало: предложение рассматривается.

— Три связки золотокорня. Лао обещал?

— Вчера вечером, при мне. Могу подтвердить.

Бо помолчал. Мин стоял ровно, не торопил, потому что мастера Бо торопить было ещё бессмысленнее, чем деда Лао.

— Полдня, — сказал Бо. — Арнику отнесёшь Лао. Тысячелистник и мяту сюда. Золотокорень я заберу у Лао сам. И ты дотащишь стелы до заката, иначе не поспеешь, когда придут новые. У нас заказ из Северного города.

— Понял, мастер Бо.

Мин поклонился и вышел. За дверью позволил себе полсекунды ухмылки, прежде чем повернуть к каморке за снаряжением. Каждый в цепочке получал своё: дед Лао — арнику и рабочие руки, Бо — бесплатный золотокорень и заткнутого Вэнь Шу. А Мин — полдня в Ущелье, где он сможет получить яд многоножки.

* * *

К Ущелью Тысячи Трав Мин спустился, когда утренний свет только добрался до верхних уступов, а дно ещё лежало в тени. В заплечном мешке лежали два пустых керамических флакона с притёртыми пробками, выпрошенных у деда Лао под предлогом сбора росы для полива, моток конопляной верёвки, нож, связка сухих веток.

Первый час Мин провёл по плану, собрал арнику на верхних уступах северной стены, аккуратно обкопав корни и завернув каждый куст в мокрую тряпицу. Нарвал дикого тысячелистника и мяты для Палаты. Нашёл три пучка серебрянки для Чернильницы и спрятал за пазуху.

Потом пошёл вглубь, туда, где стены ущелья сходились и заросли становились гуще. Бурые полосы подсохшей слизи на камнях он увидел за поворотом, у того самого сужения, куда многоножка уползла в прошлый раз. Мин присел на корточки и потрогал ближайшую полосу кончиком пальца. Слизь подсохла не до конца, палец слегка прилип. Тварь выходила из норы недавно.

Мин выпрямился и огляделся. Каменный коридор шириной в четыре шага, нависающие карнизы, россыпь валунов на дне. Нора дальше, за изгибом, где трещина в скале расширялась до чёрного провала. Ручей здесь превращался в тонкий поток, и камни вокруг были мокрыми от брызг.

Мин достал верёвку и прикинул расстояние. В прошлый раз он уводил многоножку, швыряя камни в стену и создавая ложную вибрацию. Сегодня нужно было обратное, привлечь, удержать на месте и сцедить секрет жвал, не оказавшись при этом в радиусе досягаемости хитиновых лап.

Он работал полчаса. Обвязал верёвку вокруг двух валунов, создав натянутый контур на высоте колена, шагах в пяти от входа в трещину. Концы закрепил за каменные выступы. Между валунами положил плашку с «кругом замыкания» вверх. Набрал сухих веток, сложил в середину, и чиркнул кресалом. Ветки занялись медленным дымным пламенем, и Мин отступил за валун по другую сторону натянутой верёвки.

Огонь давал тепло. Плашка при запуске давала вибрацию, мерную дрожь, которую Мин чувствовал кожей, когда рисовал символ в каморке. Он присел за валуном, достал кисть и флакон с базовыми чернилами из Чернильницы, провёл короткую запускающую линию на краю плашки, и та ожила голубой пульсацией. Камень под ней загудел. Круг замыкания загудел, и вибрация расходилась по каменному дну ущелья. Многоножка, если она чувствовала сотрясение, сейчас получала сигнал, у входа в нору кто-то крупный и тёплый топчется на месте.

Мин подобрал оба керамических флакона, приготовил нож и сел за валуном ждать.

Прошло десять минут. Костерок прогорел до углей, но нагретые камни ещё отдавали тепло. Плашка гудела. Мин сидел неподвижно, контролируя дыхание, чтобы его тело оставалось холоднее камней вокруг.

Вскоре он наконец услышал скрежет хитина. Царапающий ритмичный звук из трещины, десятки коротких лап перебирали по породе.

Многоножка выползла головой вперёд. Тварь была крупнее, чем Мин запомнил, пять шагов от жвал до хвоста, плоское сегментированное тело цвета мокрого сланца, хитиновые пластины каждая с ладонь взрослого мужчины. Усы-антенны хлестали воздух, нащупывая источник вибрации. Загнутые жвалы, мокрые от бурой слизи, клацнули дважды, пробуя пустоту.

Многоножка двинулась к плашке. Тепло от прогоревшего костра и гул символа тянули её вперёд, и тварь ползла уверенным охотничьим ходом. Она переползла через натянутую верёвку, не обратив на неё внимания, и замерла над плашкой. Жвалы клацнули по камню, высекая искры. Усы задёргались, ощупывая источник гула. Добычи не было, но вибрация и тепло говорили обратное, и тварь не уходила.

Мин выскочил из-за валуна. Два месяца каменных плит, ночных варок и сорока ступеней между ярусами сделали его быстрее, чем в день прибытия. Мин обежал тварь сбоку, схватил свободный конец верёвки и рванул. Петля, пропущенная под брюхом многоножки между вторым и третьим сегментом, затянулась, и верёвка, привязанная к валунам, натянулась двумя поводьями.

Многоножка взвизгнула хитиновым скрежетом и рванулась к норе. Верёвка выдержала. Конопляное волокно впилось в стык между пластинами, и тварь замерла, скрученная в полукольцо, молотя лапами по камню. Усы бешено хлестали воздух, жвалы клацали, и с каждым щелчком из них выдавливались капли бурого секрета, стекавшие по хитину.

Мин подступил сбоку, к голове, с керамическим флаконом в одной руке и ножом в другой. Жвалы развернулись на его тепло. Мин отскочил, подождал, пока усы хлестнут мимо, и рванул обратно. Подставил горлышко флакона под правый жвал и надавил кончиком ножа на бороздку у основания, где хитиновая пластина соединялась с мягкой тканью.

Густая тёплая слизь потекла по ножу во флакон. Резкий кислый запах ударил в нос так, что глаза заслезились. Мин заполнил флакон на треть, прежде чем многоножка дёрнулась и камни под валуном сдвинулись на палец. Он отпрыгнул, сменил флакон на второй и подступил с другой стороны.

Левый жвал оказался щедрее. Мин давил на бороздку ровно, и секрет сочился непрерывной струёй, заполняя керамику. Многоножка скрежетала и билась, верёвка трещала от натяжения, и Мин видел, как волокна лопаются одно за другим.

Он заполнил второй флакон наполовину, когда верёвка лопнула.

Конопляные нити разлетелись в стороны, и многоножку отбросило от валунов. Тварь перекатилась через камни, взвизгнула, развернулась и ринулась к норе так, что хвостовые сегменты хлестнули по стене ущелья, выбив каменную крошку. Через три секунды она исчезла в трещине, и скрежет лап затих в глубине.

Мин стоял посреди ущелья с двумя флаконами в руках. Сердце колотилось у горла, пальцы были перепачканы бурой слизью, запястья подрагивали.

Один флакон на треть, второй наполовину.

— Спасибо за угощение, — сказал Мин трещине в скале. — Буду рад зайти ещё.

Из трещины не донеслось ни звука. Мин заткнул оба флакона притёртыми пробками и убрал в мешок.

После этого парень отступил от норы на сотню шагов, к широкому месту ущелья, где ручей разливался мелким бродом между плоскими камнями. Сел на валун у воды и достал из мешка глиняную плошку, деревянную палочку и один из флаконов.

В свитке о духовных зверях говорилось, что секрет жвал при попадании на кожу вызывает потерю чувствительности на срок от часа до трёх. Мин не собирался проверять полную дозу, потому что разница между «потерей чувствительности» и «параличом конечности» могла уместиться в одной лишней капле.

Он вытащил пробку и капнул в плошку одну каплю яда. Добавил три капли воды из ручья, размешал палочкой. Бурая жидкость разошлась мутной взвесью. Мин поднёс плошку к носу: кислый запах стал слабее, но не исчез. Разведение примерно один к трём.

Мин закатал правый рукав до локтя. На предплечье, там, где шесть каналов заканчивались и начиналась глухая зона без русел, кожа была гладкой и чистой. Мин помнил последнюю попытку пробить канал. Ощущение будто раскалённый прут воткнули в предплечье. Повторять это он не хотел.

А потому обмакнул палочку в разведённый яд и нанёс на предплечье полоску длиной в два пальца, точно по линии, где заканчивался шестой канал. Бурая взвесь легла на кожу и впиталась за несколько секунд.

Мин считал удары сердца. На двадцатом по коже побежали мурашки. На тридцатом участок под полоской начал неметь, будто на предплечье опустили кусок льда. К пятидесятому удару Мин ткнул кончиком ножа в обработанную зону, и кожа ощутила давление, но боли не было. Онемение проникало под кожу, в мышцы, глубже, к тому слою, где пролегали каналы.

Мин убрал плошку и палочку. Положил правую ладонь на колено, прикрыл глаза и потянулся внутрь, к шести заполненным каналам, гудевшим ровным упругим теплом. Собрал ци из всех шести русел в один направленный поток и погнал его к правому предплечью, в ту самую глухую зону, которая три недели назад вышвырнула его обратно за четыре секунды.

Поток ци вошёл в онемевшую зону и упёрся в барьер. Мин стиснул зубы. Боль пришла, но издалека, приглушённая, будто крик с другого берега реки. Яд работал. Нервы спали, и болевой отклик, сбивший Мина в прошлый раз пробивался сквозь онемение как сквозь толстую стёганую ткань.

Мин давил. Ци шла в барьер плотной струёй, и ткань под кожей сопротивлялась иначе, чем в прошлый раз, мягче, будто яд размягчил её изнутри. Мин сузил поток до тонкой горячей иглы и ввинтил в самую плотную точку сопротивления.

Пот залил глаза на исходе первой минуты, и Мин моргал, не разжимая зубов. Онемение держало, но сквозь него просачивался жар, от которого мышцы на предплечье дёргались мелкой судорогой. На третьей минуте Мин услышал собственное тяжёлое рваное дыхание и заставил себя выровнять его. Ци толкалась в барьер ритмичными волнами, и с каждой волной точка сопротивления проседала глубже.

Давай же! — промычал он.

На четвёртой минуте колени подрагивали. Мин упёрся левой рукой в камень и сосредоточил всё внимание на игле ци. Барьер трещал, и Мин чувствовал это всем телом, дрожь в ткани, которая вот-вот уступит.

На пятой боль прорвалась сквозь онемение и хлестнула по нервам. Мин выгнулся и прикусил внутреннюю сторону щеки до крови. Во рту стало солоно. Игла ци ввинчивалась в последний слой сопротивления, и Мин гнал её дальше, потому что терпеть всё это зря он отказывался.

На шестой минуте он почти кричал, и зубы, сжатые на прокушенной щеке, не давали крику вырваться. Тело тряслось, каждая жила на правой руке вздулась, и под кожей предплечья пульсировало голубоватое свечение ци, загнанной в тупик.

На седьмой барьер наконец лопнул. Внутри предплечья будто проткнули плёнку, и ци хлынула в пустоту за ней, заполняя канал, которого секунду назад не существовало. Свежее русло, проложенное сквозь живую ткань направленным потоком и ядом горной многоножки. Ци растекалась по новому каналу, обжигая сырые стенки, и прицельная боль, бившая в одну точку, разлилась гудящей волной по всему предплечью.

Мин соскользнул с валуна и упал на камни. Перевернулся на спину, раскинул руки, и несколько минут лежал так, глядя в небо. Узкая синяя полоса между скальных стен, одинокое облако, медленно ползущее по ней. Мин смотрел на это облако, пока сердце не перестало колотить в рёбра.

Семь каналов, на один больше, чем при рождении.

Мин поднял правую руку и растопырил пальцы. Солнечный свет пробился сквозь них, и тени легли на лицо полосатым узором. В правом предплечье, рядом с шестью знакомыми руслами, пульсировал седьмой канал, ещё сырой и узкий. Он смог, сделал это!

Мин рассмеялся. Хриплый короткий смех отразился от стен ущелья и ушёл вверх, к синей полоске неба.

Шорох он услышал не сразу. Мин лежал на камнях, и каждая мышца в теле гудела от пустоты, отчего звук добрался до сознания с опозданием. Шелест ткани. Мелкие камешки, осыпавшиеся по склону.

Мин перекатился на бок и сел рывком, который отозвался гудящей болью в правом предплечье. Левая рука потянулась к ножу на поясе.

На уступе, метрах в пятнадцати над ним, стояла девушка.

Бирюзовая одежда выделялась на серой скале яркой каплей. Мин окинул её взглядом, невысокая, с волосами, собранными в высокий узел и заколотыми бамбуковой шпилькой, на поясной ленте вышитый знак, который Мин видел в библиотечных свитках. Волна, заключённая в круг, символ, который мог носить лишь ученик Павильона Тихих Вод.

Девушка смотрела на него сверху вниз и не отводила взгляда. Мин не знал, сколько она простояла на уступе, видела ли плошку с ядом, нанесение на предплечье, само пробивание. Если видела, то перед ней сидел подмастерье, который только что проложил канал самодельным способом, и это было знание, способное принести Мину много неприятностей.

Он убрал руку от ножа и поднялся на ноги, стараясь не шататься. Получалось плохо.

Девушка спустилась по уступам, привычно перепрыгивая с камня на камень, и через полминуты стояла на дне ущелья, у ручья, в десяти шагах от Мина.

— Ты из Обители Серого Пика, верно? — спросила она.

— Подмастерье Палаты Начертаний, — ответил Мин с положенной вежливостью. — А вы далековато от Павильона Тихих Вод. Перевал в другой стороне.

— Я прибыла с передовой группой для координации Совместного Испытания, — сказала она. — Отстала от делегации, чтобы собрать горные травы. У нас собственные составы, и некоторые ингредиенты в саду Павильона не растут.

Она держала в левой руке свёрток из тонкой ткани, из которого торчали стебли. Мин скользнул взглядом по свёртку: горный лютик, ледянка, пучок каменной мяты. И ещё один стебель с рваным краем среза.

— Золотокорень? — спросил Мин, кивнув на свёрток.

Девушка чуть опустила взгляд к своим травам.

— Верно.

— Вы срезали его слишком высоко, — сказал Мин. — Видите рваный край? Нож прошёл выше первого узла. Основной сок золотокорня скапливается между корнем и первым узлом, в утолщении стебля. Если резать выше, в стебле остаётся треть полезного вещества. Через час срез окислится, и стебель станет бесполезным.

Девушка посмотрела на золотокорень в своей руке, потом на Мина. Брови её чуть приподнялись.

— Ты неплохо знаешь травы для подмастерья из Палаты Начертаний.

— Мать травница, — сказал Мин. — Единственное наследство, которое не помещается во флакон.

Он нагнулся к россыпи зелени у ручья, вытянул из земли стебель золотокорня с целым корневищем, срезал ножом ровно под первым узлом и протянул ей.

— Этот срезан правильно.

Девушка приняла стебель, осмотрела срез, провела пальцем по утолщению и убрала в свёрток. Потом посмотрела на Мина, и Мин выдержал этот взгляд. Она не спрашивала о канале, о яде на предплечье, о том, почему подмастерье лежал на камнях с окровавленным подбородком. Но вопросы у неё были, Мин это видел, и она решила оставить их при себе.

— Шань Яо, — сказала она. — Из Павильона Тихих Вод. Внутренняя ученица.

Подумать только. Внутренняя ученица? Выходит и каналов у нее не меньше двадцати. То, что она представилась ему говорила о многом.

— Мин, — кивнул он. — Из деревни Серого Тумана.

Девушка коротко кивнула, развернулась и пошла вверх по тропе, к перевалу.

Мин смотрел ей вслед. Бирюзовая ткань мелькала между валунами, поднимаясь всё выше, пока не исчезла за изгибом тропы.

Он опустил взгляд на правое предплечье. Онемение почти прошло, и по коже расползалось пятно красноты на месте нанесённого яда. Седьмой канал пульсировал ровным теплом. Мин сжал и разжал кулак. Ци прошла по семи руслам вместо шести, и разница ощущалась так, будто в ладони прибавилось полпальца: мелочь, но потолок треснул.

Он собрал плашки, верёвку, флаконы с ядом, закинул мешок на плечо, перепроверил свёрток с арникой для деда Лао и двинулся обратно по ущелью, к тропе на восточный перевал.

До Обители оставалось два часа ходьбы. Мин шёл быстро, ведь стелы для южной стены ждали его к закату, а мастер Бо обещал двойную норму за опоздание. Вечером он отнесёт арнику деду Лао, сдаст травы в Палату, дотащит камни, ляжет на кровать, достанет Чернильницу. Сегодня по каналам потечёт больше ци, потому что русел стало семь, и Чернильница получит больше, может и капель на дне будет больше?

А девушка в бирюзовом и вопрос о том, сколько она видела, могли подождать до завтра. У мастера Бо терпение заканчивалось на закате.