16 июля 1940 года. Поле в окрестностях Марсаскалы, Мальта.

Поле неслось навстречу зелёной полосой, фонарь кабины был открыт, и в лицо бил резкий запах горелого масла, идущий от двигателя. В жарком воздухе он казался особенно едким, и Питер Кибл невольно пытался понять, что именно он ему напоминает. Самолёт сначала дёрнулся, как будто раздумывая, стоит ли вообще подчиняться, потом затрясся, снова пошёл в судорожный разгон и вдруг начал слушаться. Кибл плавно потянул ручку на себя, удерживая машину на грани между падением и полётом, и в этот самый момент память наконец сработала.

Ярмарка.

Вонища от старого мотора, который крутил карусель. Он вспомнил, как сидел верхом на деревянной лошади, сжимая отполированные до блеска поручни, как круг за кругом шёл под этот самый запах, под визг ремней и скрип механизма, и как это казалось тогда самым настоящим счастьем. После такого трудно чем-то удивить, даже полётом на «Харрикейне».

В конце концов, если разобраться, что такое «Харрикейн»? Автобус. Самый обыкновенный летающий автобус. Удобства — вдвое меньше, шум — в десять раз больше, багаж девать некуда, а в такую погоду ещё и жуткая жара. Только маршрут у него хуже. Потому что на обычном маршруте хотя бы есть на что смотреть, а здесь — сплошная синяя пустота, которая продолжается гораздо дольше, чем хотелось бы. Особенно в такой день. Будто идёшь с пакетом на голове.

Сзади снова раздался треск. Мимо кабины мелькнули огненные трассы — коротко, зло, без всяких намёков на предупреждение.

Кибл даже не успел толком подумать.

Мир в его голове ярко вспыхнул — и затянулся чёрным цветом.

Вторая половина июля 1940 года. Штаб флота, Валлетта, Мальта.

Обсудив с «офицером психологического здоровья» первую часть беседы — проблемы с репродуктивным хозяйством одного из моряков и полную непричастность Кокса к его дальнейшей судьбе, — собеседники перешли к куда более неприятной теме.

Вторая же причина оказалась гораздо весомее и критичнее.

Лёха склонялся к мысли, что его подозревают в шпионаже…

Не в том, что он продался итальянцам, нет. В том, что он слишком много знает.

Несколько дней лётчики аэродрома Луки получали предупреждения о появлении итальянский самолётов, взлетали, шли на перехват, и каждый раз их самолёты оказывались там, где нужно. Не потому, что везло. Потому что указание оказывалось вполне себе точным.

И однажды, после второго за день вылета, Лёха, уставший и не выспавшийся, не подумав, ляпнул:

— Да, наш радар работает отлично. Цели выдаёт как миленький.

Теперь вот он сидел перед офицером безопасности в тесной, пропахшей потом и бумагой комнате и объяснял, откуда он, простой младший лейтенант флота, знает про радар. Секретный радар. Которого, по официальной версии, не существовало.

— Антенны над обрывом Дингли, — произнёс Лёха, стараясь не раздражаться, но раздражаясь всё больше. — Там такие мачты, что только слепой не увидит. Ну конечно, я-то верю, что это секретные радиостанции. Ой! Какие в зад… радиостанции — пальмы! Конечно, это пальмы! Такие высокие и ветвистые.

— А предупреждения — так это специально обученные слухачи. Или, может, даже нюхачи? Они по запаху определяют дальность и направление.

Особист промолчал, поджав губы.

— Вот смотрите, если бомберы идут на пяти километрах, — продолжал Лёха, чувствуя, что его несёт, — то предупреждение мы получаем примерно километров за сто и вполне себе успеваем что-то сотворить. А вот если цели низколетящие — когда итальянцы идут низко, то предупреждения чаще всего вообще нет. Почему? Потому что кривизна земли и мёртвая зона. Ваш «нюхач» не видит цель вообще.

Он взял листок и, добавив капель воображаемой валерьянки к полному шоку особиста, нарисовал картинку: кривую линию земли, примерную диаграмму направленности радара и маленький самолётик, летящий у самой воды, в спасительной тени горизонта.

— Вот здесь он появляется, — Лёха поставил крестик. — Когда уже поздно.

Особист смотрел на рисунок, потом на Лёху, потом снова на рисунок.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я понял ваши идеи.

Тут уже Лёха промолчал.

— Младший лейтенант Кокс, — особист выпрямился, взял со стола бумагу и пододвинул её к Лёхе. — Я вынужден обязать вас подписать этот документ о недопустимости разглашения сведений, составляющих государственную тайну. Впредь.

Лёха взял ручку.

— И, — особист замялся на секунду, — какое у вас образование, лейтенант Кокс?

Вопрос застал Лёху врасплох. Он ожидал чего угодно — выговора, ареста, повторного допроса, — но только не вопроса об образовании.

— В смысле?

— В прямом. Школа, колледж, университет? Физика? Радиотехника?

— Нет, что вы, — осторожно произнёс наш прохиндей, ступая на очень тонкий лёд. — Лётная школа. И год войны. Этого достаточно, чтобы отличать мачты от пальм.

— Лётная школа… — повторил особист. — И вы рисуете такие интересные схемы.

Он взял листок, перевернул его, посмотрел на просвет, положил обратно.

— Можете идти, младший лейтенант Кокс. И впредь… — он запнулся, подбирая слова, — постарайтесь быть менее осведомлённым. Хотя бы внешне.

16 июля 1940 года. Поле в окрестностях Марсаскалы, Мальта.

Кабинет винг-коммандера Йонаса пах кофе, табаком и тем особым запахом, который появляется, когда в одной комнате слишком долго находятся люди в форме.

Лёха вошёл, щёлкнул каблуками и замер по стойке «смирно», хотя внутри у него уже всё скрутило каким-то нехорошим предчувствием. Йонас не вызывал просто так.

— Кокс, — винг-коммандер поднял глаза от бумаг и несколько секунд смотрел на него так, будто решал, как сказать понеприятнее. — Есть информация о потере вашего самолёта.

Лёха помолчал.

— Забирайте штабной «Остин», — Йонас кинул на стол ключи. — Поезжайте в район Марсаскалы. Поле недалеко от… — он сверился с картой, — от поворота на Зейтун. Разведка уже там, но нужен человек, который знает матчасть. Посмотрите, что осталось. Доложите.

— Есть, сэр, — Лёха взял ключи, развернулся и вышел, не задавая лишних вопросов.

Дорога заняла минут двадцать. «Остин» пылил по просёлкам, подпрыгивая на колдобинах, и Лёха всю дорогу сжимал руль так, что костяшки побелели. Мысли путались, но он гнал их прочь.

Он увидел дым ещё издалека — чёрный, жирный, какой бывает только когда горит авиационный бензин и резина. Потом показались фигуры — солдаты в форме оцепили место, кто-то ходил с блокнотом и записывал.

Лёха заглушил мотор, вышел. Жара ударила в лицо, смешанная с запахом гари, горелого металла и ещё чем-то сладковатым, от чего желудок попытался сделать кульбит.

Он пошёл вперёд и увидел свой самолёт.

Точнее, то, что от него осталось.

Его 23-й «Харрикейн» лежал на боку, вмятый в землю, как консервная банка под сапогом великана. Фюзеляж разорвало при ударе, двигатель ушёл вперёд и наполовину зарылся в известняковую крошку. От крыльев остались искорёженные лохмотья, обшивка обгорела, облупилась, и только в нескольких местах ещё угадывались опознавательные знаки.

Лёха обошёл обломки не спеша, присел, рассмотрел свои искалеченные пулемёты. Кабина… от неё почти ничего не осталось. Приборная доска — груда оплавившегося металла и осколков стекла. Руль высоты торчал вверх под неестественным углом, как сломанная рука.

— Что с пилотом? — спросил Лёха у стоящего рядом сержанта.

— Мёртв, сэр. Ещё до удара. Пуля, — сержант показал пальцем на висок. — Сразу. Не мучился.

Лёха кивнул. Почему-то это знание — «не мучился» — было важно. Хотя легче не становилось.

— А это что? — он кивнул в сторону, метрах в ста от «Харрикейна», где чернела ещё одна груда обломков.

— Итальянец, сэр. Свалился почти синхронно с нашим. Пилот сначала был жив, но… — сержант развёл руками. — Не довезли. Там наш офицер разведки уже поработал, вещи забрал.

Лёха пошёл ко второму самолёту.

«Фиат» выглядел почти так же хреново, как и «Харрикейн», но в нём угадывалась аккуратная итальянская изящность.

Чёрт возьми, он в них стрелял в воздухе, но видеть вот так — в металле, в дыму, в крови — совсем другое.

На хвосте ещё угадывалась краска — красное кольцо, чёрный орёл внутри.

Лёха выпрямился, отошёл на несколько шагов, достал фляжку, пригубил и, кивнув сержанту, протянул её. Тот понял без слов, сделал пару коротких глотков и в ответ угостил его сигаретой. Лёха прикурил, хотя уже давно бросил эту неправильную привычку. Руки не дрожали, но внутри было пусто. Как будто кто-то взял и вычеркнул кусок жизни.

Он посмотрел на оба самолёта. Свой. Чужой. Оба не дотянули до своих.

— Довоевались, — сказал Лёха дыму, который тянулся от «Харрикейна» в чистое мальтийское небо. — Кибл и этот… макаронник.

Он, наступив, затушил сигарету под осуждающим взглядом сержанта и пошёл к «Остину» — писать рапорт.

Середина июля 1940 года. Аэродром Хал-Фар на юго-восточной оконечности острова Мальта.

Бюрократическая машина — это не просто механизм. Это живое, злобное и исключительно мстительное существо, которое ненавидит лётчиков лично и каждого по отдельности, — решил Лёха, читая предписание.

Утрата флотских пулемётов, прикомандированных к «Харрикейну», стала спусковым крючком. Казалось, испарился весь смысл их пребывания среди истребителей. Вместе с пулемётами исчезла и причина, по которой Лёха с Хиггинсом вообще числились в королевской авиации. Нет пулемётов — нет повода. Добро пожаловать обратно во флот. Всё честно, всё по-британски.

Пилотов на «Харрикейны» было больше, чем самих «Харрикейнов», и бюрократическая машина, до этого двигавшаяся с грацией сонного бегемота, вдруг провернулась быстро, точно и с каким-то личным злорадством. Уже к вечеру, как мрачно подозревал Лёха, не без личного участия командира группы «Харрикейнов», ему вручили предписание на убытие в морскую авиацию — в 830-ю эскадрилью флота в Хал-Фар.

Попутных машин не нашлось, такси, как водится, исчезли, и потому двое флотских — Лёха и Хиггинс — были замечены больше часа меряющими мили собственными ногами в жарком закатном мальтийском солнце, с видом людей, которых тихо, без объяснений списали в другой цирк.

Они вошли на территорию базы Хал-Фар, когда солнце уже наполовину утонуло в море, окрасив небо в такие оттенки розового и золотого, что хоть картины пиши.

Флот, как выяснилось, тоже шутил по-своему. 830-я эскадрилья летала на «Свордфишах» — «авоськах», главной ударной силе Мальты, и при этом остро нуждалась в экипажах.

Первым, кого увидел Лёха, зайдя в штаб, оказался ухмыляющийся Граббс.

— Добро пожаловать домой, блудные сыны! Вот теперь весь мой экипаж в сборе!

Лёху даже не стали спрашивать, умеет ли он летать на «авоське». Это, по всей видимости, считалось чем-то вроде врождённого навыка флотского пилота.

Дальше всё пошло с флотской простотой. Они сделали пробный круг над аэродромом.

Представьте себе этажерку. Возьмите старую, рассохшуюся этажерку, обтяните её простынёй, приделайте снизу мотор от газонокосилки, сверху — второе крыло «на всякий случай», и получите примерное представление о том, на чём взлетел наш герой.

Но самое смешное — это летало и даже топило корабли.

Максимальная заявленная скорость «Свордфиша» — 220 километров в час. Это если дует попутный ветер, пилот не завтракал, а самолёт только что из ремонта. Обычно же он летел чуть быстрее, чем ползёт черепаха.

«Разгоняйся под горку», — пошутили пилоты эскадрильи, знакомя Лёху с самолётом. Посадочная скорость — около 75 километров в час. «Авоська» садилась почти вертикально. Или, как ему рассказали: «Если авианосец идёт навстречу ветру, мы просто зависаем над палубой и ждём, пока она нас подхватит».

Самолёт задумчиво оторвался от земли и начал медленно, с достоинством пенсионера, набирать высоту.

— Если моргать слишком часто, можно пропустить момент взлёта, — подумалось Лёхе.

Трясёт. Крылья, которые обтянуты полотном, в крутых виражах начинают нервно хлопать, как паруса. Между крыльями — такая паутина из расчалок и проволочек, что кажется, будто самолёт связала бабушка-пенсионерка на досуге.

Вы сидите на высоте пары тысяч метров, обдуваемый всеми ветрами: зимой — мёрзнете, летом — обгораете, в дождь — мокнете. Уютненько.

Странная штука. Самолёт настолько медленный, что современные истребители просто не могут в него попасть. Они пикируют, целятся, жмут на гашетку — и проскакивают мимо, как курьерский поезд мимо пешехода.

«Авоська». Самолёт был опутан проволокой и расчалками, как авоська — верёвками. В авоську можно напихать что угодно — и продукты, и инструменты, и бомбы. «Свордфиш» тоже таскал всё, что плохо лежит: торпеды, бомбы, мины, ракеты, глубинные бомбы, радиолокатор. Всё, что прикажут, — всё влезет.

Лёха вздохнул, поправил шлемофон и отдал штурвал.

«Ладно, — подумал он, — авоська так авоська. Авось-ка, не убьёмся».

— Граббс, а ты когда-нибудь пикировал? — прохрипел в шлемофон Лёха, отжимая штурвал от себя и вводя самолёт в пологое пикирование.

«Авоська» с готовностью устремилась к земле.

— Н-н-нет… — голос Граббса стал судорожно прерываться.

— Обосраться и не жить, — решил через несколько мгновений Лёха, изо всех сил потянув штурвал обратно.

Поужинали они классической фасолью. Порции, правда, сильно уменьшились, показалось Лёхе.

Им подвесили бомбы.

«Авоська» могла утащить много, но делала это с выражением лица человека, которого попросили помочь донести чужой шкаф.

Лёха подошёл к технику, который колдовал под крылом.

— Сколько может утащить это… эта… «авоська» до Сиракуз и обратно?

Техник — пожилой, с лицом, изъеденным мальтийским солнцем, — сплюнул в сторону и ответил:

— Две по пятьсот фунтов, сэр. Приказано вам залить полные баки. Вам до Комизо — сто двадцать пять километров туда и ещё обратно столько же. Так что две по пятьсот — самое то будет. Или три по двести пятьдесят, если не брать парашюты и выкинуть вашего разговорчивого штурмана за борт.

— Подкупающая своей новизной идея, — улыбнулся Лёха. — Проще его сразу придушить.

— Нет, сэр. Только за борт, сэр. Иначе выигрыша в весе не будет.

Как только ночь аккуратно накрыла Мальту, четыре «Свордфиша» во главе с командиром эскадрильи — лейтенант-коммандером, что в русском ближе к капитан-лейтенанту, Хорном оторвались от земли и поползли в сторону Комизо — бомбить аэродром фашистской авиации.

Лёха, устраиваясь в открытой кабине, посмотрел вперёд, потом на тёмное море внизу и не удержался:

— Наступила ночь, и в стране дураков начался рабочий день. Граббс, я забыл спросить, а умение ориентироваться ночью входит в список твоих достоинств?

— Крепче за баранку держись, погонщик трамваев! Они меня ещё учить будут, как цифры складывать!

Середина июля 1940 года. Ночное небо между Мальтой и Сицилией.

Писать про полёт в темноте, если по-честному, особенно нечего. Темно. Не видно ни черта. Всё вокруг выглядит так, будто мир аккуратно выключили, а про пилота забыли предупредить.

Ночь над морем оказалась не чёрной, а какой-то недоговорённой. Ни земли, ни воды — одна сплошная темнота, в которую глаз упирался, метался и сдавался, требуя мозга включить освещение.

Лёха какое-то время пытался периодически вглядываться вперёд — привычки истребителя брали своё. Небо не кончалось, море не начиналось, горизонт ушёл в самоволку. Оставалось одно — приборы.

Он перевёл взгляд вниз.

Крен-тангаж. Авиагоризонт. Маленькая, упрямая штука в центре панели, которая единственная в этом мире знает, где верх, а где низ. Лёха машинально поправил ручку, выровнял крен.

Высотомер. Стрелка стояла на своей цифре с таким спокойствием, будто вообще не понимала, в какой обстановке он работает.

Компас. Стрелка чуть дрожала, но в целом вела себя более чем прилично. Курс есть. Значит, летим не в Африку. Уже успех.

Он снова поднял глаза вперёд. Темнота никуда не делась и даже, кажется, обиделась на недоверие.

— Ну и ладно, — пробормотал он.

И так — круг за кругом. Вперёд — в темноту, вниз — на приборы. Крен-тангаж. Высота. Курс. Как молитва — просто чтобы не навернуться.

Где-то сзади тихо постанывали расчалки, молча сидели Граббс с Хиггинсом, «авоська» жила своей неторопливой жизнью, и всё это вместе пердело разносить в пыль итальянский аэродром.

И вот в этот момент, когда казалось, что темнота уже почти победила, сбоку медленно выползла Луна.

И стало понятно, что мир, оказывается, никуда не делся.

Море внизу проступило мутным и тусклым серебром, с редкими светлыми складками волн. Горизонт вернулся — тонкой, скорее осязаемой, чем видимой линией. Даже воздух будто стал прозрачнее.

Лёха невольно усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Хоть кто-то в вашей небесной канцелярии включил свет, а то летим, как в задней калитке жителя африканского континента.

Мир снова стал существовать, хотя и размазанно, скрытно и совершенно не однозначно.

— Вправо десять, вон побережье появилось, рули спокойней, — влез по рации ехидный голос Граббса, — у нас точно, как в аптеке.

«Авоська» шла вперёд, поскрипывая, как старая мебель, и впервые за весь полёт звучала не тревожно, а почти по-домашнему.

И, что характерно, именно в тот момент сразу вспомнилось, что впереди у этого мира есть вполне конкретная точка назначения — аэродром Мальокко, с «Фиатами», прожекторами и крайне недружелюбным отношением к ночным посетителям из бродячего цирка.