18 августа 1940 года. Небо над Портсмутом, Англия.

Ранее этим же днём механики на Ли-он-Солент работали с таким остервенением, будто самолёты лежали у них в реанимации, а люфтваффе старательно пыталось добить пациентов всеми доступными способами.

«Харрикейны» демонстрировали просто неприличные чудеса ремонтопригодности. После очередной штопки и заклеивания пробоин многие машины напоминали лоскутные одеяла, но упрямо продолжали летать, стрелять и возвращаться обратно.

— Камуфляж — что надо, — сказал Кокс, разглядывая свой «Харрикейн» с цифрой семь. — Сливается с очистными сооружениями идеально.

Хэнк, летавший на «Харрикейне» Лёхи и счастливо избежавший травм в вылетах, всё-таки получил осколок при бомбёжке аэродрома и теперь лежал в кровати с замотанной бинтами ногой.

«Спит» Кросса всё ещё стоял с распотрошённым двигателем — маленькая специальная группа флота постепенно стачивалась.

Начальство пообещало Кроссу новые машины, но те застряли где-то в недрах военной бюрократии.

Время измеряли боевыми вылетами и тем, сколько успели вздремнуть между сиренами. Лёха случайно ляпнул, глядя на чёрные круги под глазами механиков:

— Круглосуточно вкалываете! Двадцать четыре на семь.

В воздухе на секунду повисла тишина, потом кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой, и все грустно посмеялись, осознавая юмор цифр.

Его ведомый, Эрик Браун, с явным восторгом ходил вокруг своего «Харрикейна». Механики впихнули туда четыре американских «Браунинга» 12,7 мм, снятых с повреждённого «Уайлдкэта», — крупнокалиберных, весомых, с серьёзным рыком.

Они попали в дежурную пару и с самого утра болтались с хомутами спасательных жилетов на шее. Презирая беготню и суету, наш герой устроился прямо под крылом своего «Харрикейна». Эрик последовал его примеру.

18 августа 1940 года позже войдёт в историю как «Самый трудный день» Битвы за Британию. Лёха, глядя на происходящее, только мрачно усмехнулся бы человеку, придумавшему это название.

«Трудный» — звучало слишком спокойно. Слишком мирно. Будто речь шла о плохой погоде, сломанном моторе или неудачной посадке.

Немцы в тот день методично и зло молотили аэродромы южного побережья, словно пытались выбить у Англии зубы.

Горели Форд, Госпорт, Полинг. Над берегом тяжело поднимались густые столбы чёрного дыма, сирены почти не замолкали, а «Юнкерсы», «Хенкели» и «Мессершмиты» появлялись снова и снова — выныривали из солнца, валились в пикирование и кружили над аэродромами с холодным, неторопливым терпением стервятников, уверенных, что добыча уже никуда не денется.

К тому моменту, когда их подняли, над всем южным побережьем уже вовсю кипела свалка, но в воздух у Портсмута пока уходили только они.

«Опять впереди планеты всей», — отстранённо подумал Лёха.

601-я только что вернулась с вылета. На стоянках рядом царила нервная суета. Механики торопливо тянули шланги, набивали патронные ленты, возились у пробитых плоскостей и орали сквозь рёв моторов. Лётчики, не снимая спасательных жилетов и парашютов, жевали наскоро собранные бутерброды прямо у крыльев своих «Харрикейнов», поглядывая в небо.

Над Ли-он-Солент немцы появились после полудня.

В час дня завыла сирена. «Харрикейн» с цифрой пять напрочь отказался запускаться, поэтому в воздух поднялась только пара самолётов, сверкая номерами «6» и «7» на хвостах.

«Сикс-севен», — как произносили в его времени абсолютно идиотский мем британские дети.

Радар засёк приближающуюся группу самолётов — они поднялись парой на перехват, когда до цели оставалось минут двадцать.

В наушниках затрещало помехами, потом прорезался голос с земли — спокойный, чуть усталый, словно диспетчер уже третий день не вылезал из кресла:

— «Фиги», это «Контроль». Большая группа бандитов со стороны моря. Высота четыре тысячи метров. Курс один-девять-ноль.

Лёха машинально глянул вперёд, щурясь от солнца. И почти сразу они увидели их сами.

Сначала — просто грязную полосу в небе над морем. Потом солнце скользнуло по фонарям кабин, и полоса постепенно распалась на отдельные самолёты.

«Штуки». «Восемьдесят седьмые». И много.

Они шли несколькими группами, неторопливо и уверенно, будто уже считали этот берег своим. Чёрные кресты, неубираемые шасси в обтекателях, плотные тройки, висящие в воздухе с каким-то омерзительным спокойствием. Бомбы под крыльями — тяжёлые, сигарообразные — покачивались в такт полёту, словно сами выбирали, кому сегодня не повезёт.

А высоко сверху, почти теряясь в дымке, поблёскивали крошечные искры.

«Мессершмитты», те, кто должны были прикрывать эту неторопливую армаду от таких наглых, как Лёха.

— «Фиги», это «Контроль». Две группы на подходе. Семь минут. Третья группа — десять минут. Сообщите количество бандитов.

— «Контроль», «Фиг один». До шестидесяти пикировщиков и до сотни в прикрытии.

Лёха мягко переложил «Харрикейн» в левый вираж, уходя влево от надвигающейся армады. Самолёт послушно завалился на крыло, описывая широкую неторопливую дугу, — в надежде пропустить группу расчистки и зайти сбоку на бомбардировщики.

— Шестой — седьмому. Заходим снизу.

— Шестой на связи, принял, — голос Эрика в наушниках звучал спокойно, будто он летел на прогулку. — Вижу гостей.

Группа расчистки прошла мимо на значительном удалении и на пару, а то и больше, километров выше. Слишком уверенные в своём превосходстве, что бы отвлекаться на одинокую пару самолётов. А может просто не заметили на фоне моря.

Лёха выдохнул, дождался, пока «сто девятые» проскочат вперёд, и бросил в эфир:

— Шестой — седьмому. Начинаем.

Они растянулись метров на пятьдесят по фронту и примерно на двести по дистанции. Не строй — скорее два хищника, которые стремительно крались к стаду, надеясь, что добыча не успеет понять, что её уже съели.

Скорость «Харрикейнов» была почти вдвое выше, чем у гружёных «Юнкерсов», и они использовали это с какой-то почти музыкальной лёгкостью. Заход снизу — верхнее прикрытие откровенно их прозевало, пологая горка, загнать тушу в прицел, короткая очередь, и ещё одна. Увидеть, как из двигателя потянулся дым, уйти чуть вниз и в сторону, снова горка — будто всё происходящее было частью учений, а не попыткой двух слегка сумасшедших пилотов влезть в середину немецкой армады.

Эрик шёл чуть сзади и справа, наблюдая, как «Харрикейн» Кокса почти играючи вспарывает очередями строй пикировщиков. И именно в этот момент он вдруг понял, что ему весело. По-настоящему.

Страх куда-то исчез. Его просто смыло ревущим воздухом, запахом пороха и этим невероятным ощущением скорости.

«Штуки» казались неповоротливыми, медленными и беззащитными снизу. У каждой сверху торчал один-единственный пулемёт стрелка, который судорожно дёргался во все стороны, иногда поливая небо трассами. Немцы стреляли много, яростно и, как показалось Эрику, совершенно безнадёжно.

Он был слишком быстрым. Зато они — слишком большими.

Да, он промахивался. Часто. Намного чаще, чем хотелось бы. Но при четырёх тяжёлых «Браунингах» это уже не имело большого значения. Если очередь всё-таки попадала — бомбардировщик начинал разваливаться с какой-то пугающей готовностью.

Эрик отстал и шёл сзади, добивая машины, которые после атак Кокса уже тянули за собой дым, теряли куски обшивки или летели в странных позах, словно не могли решиться упасть.

Сорок секунд хаоса, трасс и дыма — и строй бомбардировщиков начал превращаться в испуганную кучу. Немцы ломали порядок, мешали друг другу, пытались отвернуть в сторону.

Одна «Штука» падала в море.

Эрик запомнил её отчётливо. Горящий самолёт медленно кружился вниз, как подбитая чёрная птица. На мгновение он даже различил две крошечные фигурки, отделившиеся от самолёта. Парашют раскрылся только один.

Потом «восемьдесят седьмой» ударился о воду. На мгновение море вспухло белым столбом, вспыхнуло оранжевым огнём и тут же снова стало серым и равнодушным, словно ничего не произошло.

Следующий самолёт сам вполз в прицел. Эрик дал короткую очередь, и двигатель «Юнкерса» мгновенно окутался дымом. Машина дёрнулась, начала терять высоту и медленно заваливаться в сторону.

Третий бомбардировщик лишился крыла почти красиво — огромная чёрная плоскость пошла дырами, вдруг оторвалась, перевернулась в воздухе и отдельно ушла вниз, а сам самолёт вдруг потерял всякое желание летать и мгновенно исчез сзади за фонарём.

Впереди мелькал «Харрикейн» Кокса. От него к строю бомбардировщиков снова и снова тянулись огненные трассы, и вся немецкая армада уже напоминала разворошённый пинком муравейник.

А потом патроны закончились.

Это всегда происходит неожиданно.

Только что ты был грозой Люфтваффе, жал на гашетку и разносил немецкие самолёты в клочья, а через секунду в ответ раздавалось только сухое пустое щёлканье, словно пулемёты вежливо напоминали, что война войной, а боекомплект всё-таки конечен.

Эрик быстро оглядел самолёт. В крыле темнели несколько пулевых дырок, но машина держалась уверенно, мотор работал ровно, и по меркам этого дня это действительно считалось ерундой.

Они шли обратно над морем, и только теперь вместе с уходящим азартом боя пришло неприятное ощущение пустоты. Патронов больше не было, а значит, любой новый противник автоматически становился очень серьёзной проблемой.

— Шестой, уходим, — раздался в эфире голос Кокса.

Они начали собираться обратно в пару.

Выше навстречу пронеслись «Харрикейны» из 43-й эскадрильи, а затем слева, высоко в небе, завязался бой «Спитфайеров».

Облака висели клочьями, идеально подходя для внезапной атаки. Самое мерзкое в воздушном бою — не стрельба. Самое мерзкое — ожидание, когда кто-то вдруг свалится тебе на голову.

Именно поэтому, когда Кокс внезапно заорал:

— Слева!!!

Эрик только успел увидеть, как из облаков вываливаются два «сто девятых» — огромные, с жуткими жёлтыми носами, быстрые, несущиеся прямо на них с той страшной уверенностью, с какой падает топор. От самолёта Кокса потянулись бело-оранжевые трассеры.

Потом воздух вокруг внезапно вспыхнул ответными очередями. Что-то тяжело ударило по крылу «Харрикейна», мотор вздрогнул, а винт вдруг начал вращаться с перебоями…

Начало второй половины августа 1940 года. Паб «Золотой котелок», Ли-он-Солент, Англия.

«Вчера в Чёрном море в результате столкновения с айсбергом затонула американская подводная лодка. Команда айсберга награждена орденами и медалями», — вспомнил Лёха старый советский анекдот, глядя на улыбающееся женское лицо.

Пожалуй, именно так и выглядело появление Вирджинии в маленьком припортовом пабе Ли-он-Солента.

Она словно не вошла, а возникла — вместе с тонкими сигаретами, запахом дорогих духов и тем далёким, невозможным сейчас миром, где люди спорят о кино, а не о том, сколько «мессеров» и «юнкерсов» пришло сегодня с утра.

— Какими судьбами звезду американской журналистики занесло в нашу дыру на краю цивилизации? — поинтересовался Лёха, разглядывая её с таким выражением, будто подозревал оптический обман и опасался, что мираж исчезнет сам собой.

— Кокс! Прекрати задавать идиотские вопросы и бухать в одиночестве! Немедленно закажи мне выпить!

Сидевшие неподалёку лётчики из 601-й эскадрильи изрядно навострили уши.

«Миллионеры» вообще были отдельной породой британской авиации. Богатые мальчики, аристократы, биржевые наследники и любители шампанского, каким-то чудом оказавшиеся для немцев весьма неприятными открытиями в воздухе. Несколько дней назад немцы всё-таки прорвались к Тангмеру и устроили там такой фестиваль, что даже у видавших виды техников дёргались глаза. Половина аэродрома выгорела к чёртовой матери, сгорели новомодные ночные истребители, а уцелевшие эскадрильи распихали по соседним базам.

601-я, с трудом взлетев буквально с края разбитого поля, теперь уже второй день сидела в Ли-он-Соленте и уверенно уничтожала стратегические запасы алкоголя южной Англии, заодно подняв цены во всех окрестных заведениях.

— Пижоны, — ухмылялся Кокс, вспоминая недавнее бурчание своего ведомого Эрика Брауна, который на богатого наследника был похож примерно так же, как гаечный ключ на королевский скипетр.

При этом летали «миллионеры» профессионально и зло, так что шутить над ними хотелось исключительно на земле.

— Джек Дэниэлс, — не задумываясь бросил Лёха бармену.

Именно в этот момент рядом материализовался человек, пахнущий шампанским, хорошим табаком и наследственным правом заседать в Палате лордов.

— Мадемуазель! Гораций Твислтуэйт, девятнадцатый барон Фоксли. Кокс, мой мальчик, чем ты поишь даму? Позвольте предложить нечто более достойное вашей красоты. Дом Периньон. Великолепный букет. Исключительный вкус.

— Кокс, а ты не можешь вежливо послать этого хлыща в жопу? — по-французски поинтересовалась Вирджиния, даже не повернув головы.

Рядом тут же возник ещё один претендент на внимание прекрасной незнакомки — высокий светловолосый лётчик с лицом потомственного любимца женщин.

— Гораций, перестань травить людей своей кислятиной. Леди, настоящий двадцатипятилетний Glenlivet. Из частной коллекции. Только не говорите, что вы попросите лёд.

Вирджиния, очаровательно улыбаясь, перевела взгляд с одного на другого, потом посмотрела на ухмыляющегося Кокса и неожиданно заговорила с таким чудовищным нью-йоркским акцентом, будто у неё одновременно разыгрался гайморит и намертво заложило нос:

— Привет, рыжие бобики! — ослепительно улыбнулась им наша дива, — Десять поколений шотландцев возились с солодом, коптили торф, выдерживали божественный напиток… как его, этот ваш… «Хренливер»… только ради того, чтобы какая-то мудацкая американка разбавила всё это Кока-Колой!

В пабе повисла тишина.

Кокс закашлялся от смеха и заговорщицки кивнул бармену.

Тот, ухмыляясь как контрабандист на удачной сделке, полез под стойку и торжественно выставил две маленькие стеклянные бутылки с тёмной жидкостью.

У нескольких «миллионеров» лица стали такими, будто они увидели живого единорога.

Кока-Кола в Британии сорокового года была почти мифом. Завод в Брайтоне, открытый перед самой войной, успел выпустить лишь несколько партий, после чего поставки накрылись вместе со всей мирной жизнью. Теперь напиток таскали через Атлантику едва ли не поштучно, и стоила эта дрянь как бы не дороже хорошего виски.

— Кокс… ты ограбил американский флот? — потрясённо пробормотал кто-то.

Вирджиния тем временем невозмутимо лила колу в стакан с «Джек Дэниэлс».

— Ви, у тебя никогда не было такого акцента, — прошептал Лёха на ухо и слегка прикусил ей мочку.

Она наклонилась к нему так близко, что он почувствовал запах её духов.

— Кокс, если ты сейчас же не перестанешь изображать британского джентльмена и не начнёшь нормально разговаривать на своём ужасном «осси», тебе сегодня светит очень одинокий, наполненный самоудовлетворением, вечер.

— Cheers! — объявила она, чокнулась с ним стаканом и, к полному ужасу британской аристократии, притянула Кокса за шею и смачно поцеловала в губы прямо посреди паба.

Где-то за их спинами барон Фоксли медленно допивал своё шампанское с выражением человека, только что проигравшего Америке ещё одну войну за независимость.

Дальше один тщательно отмытый лётчик и одна благоухающая дорогими заморскими духами королева пера, печатной машинки и голливудских скандалов с удовольствием провалились в вечер воспоминаний.

Розовый мотоцикл с огромными зелёными звёздами произвёл в Голливуде такой фурор, что теперь Вирджиния снималась в фильме про любовь журналистки и лётчика, сотрудничала с парой гигантских издательств и, пользуясь случаем, согласилась съездить в Англию специальным корреспондентом от Нью-Йорк Таймс.

Впрочем, глядя на то, как она улыбалась Коксу поверх стакана с виски и Кока-Колой, можно было заподозрить, что редакционное задание интересовало её сейчас далеко не в первую очередь.

Через пару стаканов и приличное количество историй Кокс заметил в дверях своего ведомого, Эрика Брауна, неуверенно оглядывающего паб, и махнул ему рукой:

— «Шпион»! Давай к нам!

— Почему «шпион»? — навострила свои журналистские ушки слегка нетрезвая Ви.

— Ну нечасто среди пилотов Роял Нэви встретишь человека, лично жавшего руку Гитлеру! — заржал Кокс, заставляя Ви моментально трезветь.