12 августа 1940 года. Небо над островом Уайт, район военно-морской базы Портсмут, Англия.

Вольф зашёл в атаку уверенно, даже с каким-то спокойным удовлетворением — цель перед глазами, остаётся только чуть довести и нажать. Но «Харрикейны» словно почувствовали их, и едва силуэт коснулся нитей прицела, вся четвёрка потянулась влево и нырнула в облака, оставив после себя только серую рваную кромку.

— Второй, за мной, остальные к бомбардировщикам… — коротко бросил Вольф, отдав ручку от себя.

Облака ударили в кабину мокрой ватой, и мир исчез. Они сомкнулись мгновенно, отрезав всё — солнце, горизонт, даже ощущение направления.

Он выскочил из облачности резко, как пробка из бутылки шампанского — свет резанул по глазам, и почти сразу он увидел его.

Одинокий «Харрикейн» ниже, метрах в двухстах, заходил на бомбардировщики, не замечая угрозы.

— Пикируем, — произнёс гауптман, заваливая машину в пике.

«Мессершмитт» привычно опустил нос и нырнул в пикирование, его ведомый, словно привязанный, в точности повторил движение.

Горбатый силуэт начал наплывать в прицел, пальцы легли на гашетку.

Но британец успел первым.

Очередь ударила в «Юнкерс» почти в упор. Мотор бомбардировщика вспух, разорвался, обшивка разлетелась клочьями, и тяжёлая машина, будто обиженно вздрогнув, пошла вниз, выбрасывая белый дым.

— Уроды… — сквозь зубы произнёс Вольф и нажал гашетку.

Снаряды легли точно. Он видел, как они рвут крыло «Харрикейна», проходя как сквозь масло.

Англичанин даже не дёрнулся.

— Бумажный самолёт… — зло выдохнул он, не отрывая взгляда от цели.

Они пронеслись над бомбардировщиками так близко, что казалось — ещё чуть-чуть, и винты заденут тяжёлые машины. Вольф снова поймал британца в прицел и нажал на гашетки… и тут мир взорвался.

Стрелки «Юнкерсов», которых они прикрывали, лупили по ним, не жалея лент. Их окатили таким плотным душем, что на мгновение перед глазами стало темно от трасс.

Его «мессер» вздрогнул, мотор сбился с ритма, британец тут же ускользнул из прицела.

— Проклятье! — в сердцах высказался командир звена истребителей.

Вольф даже не сумел закончить мысль. Температура ползла вверх, стрелка поползла вправо быстро и уверенно. Из-под капота потянулась тонкая белая струя, которую набегающий поток тут же размазал по стеклу мутными разводами.

Радиатор.

Он ещё раз посмотрел вперёд — на «Харрикейн», который уже уходил, растворяясь в общей каше боя, — и без колебаний отвернул в сторону Франции.

Этот бой вышел коротким и неправильным.

Двигатель держался недолго. Сначала он начал хрипеть, как человек, которому не хватает воздуха, потом заскрежетал, и этот звук сразу стал неприятно отражаться на нервах. Через пару минут мотор просто встал, без всякого драматизма, будто его выключили рукой. Винт превратился из размазанного прозрачного круга в декорацию.

Наступившая тишина ударила сильнее любого выстрела.

Под ним уже лежала вода — серо-зелёная, тяжёлая, с короткой, злой волной. Вольф быстро глянул на высотомер, прикинул направление ветра, скорость снижения и, не давая себе времени на лишние мысли, аккуратно повёл машину вниз.

Посадка получилась жёсткой. Самолёт ударился о воду, взбил высокий веер брызг, скользнул, дёрнулся ещё раз и зарылся в набежавшую волну.

Он выбрался из кабины почти автоматически, дёрнул укладку, и через секунду рядом с ним, шипя и раздуваясь, появилась надувная лодка — тот самый резиновый «тазик», над которым они так любили смеяться на земле.

Сейчас было не до смеха.

Он забрался внутрь, мокрый, неуклюжий в лётном комбинезоне, чувствуя, как холод сразу пробирается сквозь одежду, и только тогда позволил себе на мгновение закрыть глаза.

Минут через пятнадцать гордость Люфтваффе превратилась в замёрзшего, скрюченного человека, болтающегося в крохотной лодке, которую без всякого уважения швыряли волны Ла-Манша.

И где-то там, за дымом и облаками, один попаданец на «Харрикейне» продолжал тянуть ручку, вгоняя свой самолёт в очередной вираж, даже не подозревая о произошедшем.

А четвертью часа раньше Лёха свалился в вираж и с разгона пошёл вниз, прямо на строй немецких бомбардировщиков. Немцы проснулись мгновенно — вокруг его машины замелькали трассы, по крылу пару раз неприятно хлестнуло.

Он выровнял самолёт и дал очередь. С расстоянием наш герой промахнулся — пулемёты были сведены значительно дальше, и пули легли широко, накрывая весь самолёт немца. Часть огненного привета всё же зацепила правый мотор «Юнкерса». Из двигателя сразу потянулся густой белый след, бомбардировщик повело вправо.

Над его самолётом просвистела очередь. Он кинул взгляд в зеркало — сзади висел «мессер», водя жёлтым коком винта, секунда — и его пушки и пулемёты отработали коротко и жёстко.

Бам-бам-бам — глухо отозвалось правое крыло.

На секунду Лёха аж закусил парашют сидалищем, стиснув его так, будто тот мог защитить от удара, взрыва или огня.

И ничего не произошло.

Очередь прошла сквозь перкаль, оставив в обшивке аккуратные дыры. Набегающий поток тут же растрепал края, но самолёт, казалось, даже не заметил. Он только стал немного «шумнее».

Стрелки бомбардировщиков заходились длинными очередями.

Небо вдруг сжалось, и Лёха вывалился прямо в гущу крутящихся самолётов. Воздух оказался разрезан дымными полосами и прошит трассами, машины мелькали со всех сторон, пересекались, исчезали и возникали снова, будто всё пространство разом потеряло ширь.

В эфире стоял сплошной гул — треск, свист, обрывки команд, ругань, крики, в которых уже не разобрать ни слов, ни смысла.

Чужие «Харрикейны» крутили виражи с «мессерами», сцепившись в плотные, злые дуги. Стреляли в упор, расходились, снова сходились — уже не разберёшь, кто кого держит за хвост и кто за кем.

Прямо перед ним две машины вдруг пошли навстречу друг другу. То ли не уступили, то ли одновременно решили провернуть один и тот же манёвр. «Мессер» и «Харрикейн» сошлись лоб в лоб — и в следующую долю секунды между ними вспух огненный шар.

Лёха аж подавился заготовленным ругательством.

Ему на хвост снова упал «мессер». Лёха потянул ручку, пытаясь стряхнуть немца с хвоста, и прямо перед собой увидел другой «Харрикейн», вынырнувший из свалки и заходивший ему в лоб.

Секунда — и очередь британца промелькнула мимо Лёхи и упёрлась в преследователя.

Немец тоже дал одну очередь — мимо — и тут же бросил преследование, резко переводя машину вверх, в вертикаль.

Нос его спасителя мелькнул совсем рядом, в каких-то метрах, и ушёл в сторону.

В общий треск и ругань вдруг влез голос — ровный, флегматичный и несколько скучающий, будто вокруг у него не свалка, а тихое небо.

— Лидер, тройке. Двухмоторный готов. Пара на хвосте. Повреждён.

Эфир снова захлебнулся. Орали про хвост, про «влево-влево!», кто-то сорвался на мат, и затем поверх этого всё тем же тоном Хэнк продолжил:

— Захожу снова. Пикирую.

Будто докладывал о погоде, а не о том, что его пытаются разобрать на части.

Внизу и левее он увидел белую цифру один на хвосте «Спитфайра». Тот как-то лениво, будто нехотя, пытался уйти в вираж, из мотора лениво тянулся дым. Сзади к подранку уверенно заходил «Мессершмитт», словно к мишени на полигоне.

— Первый! У тебя хвост! — рявкнул Лёха в тангенту. — Уходи влево!

В ответ — только треск и чей-то чужой крик:

— … держи его! держи!

Лёха, матерясь, завалил ручку влево и потянул её на себя так, что «Харрикейн» застонал, чуть не переворачиваясь через крыло.

— Первый, влево! Влево давай! — бросил он ещё раз, уже понимая, что тот его, скорее всего, не слышит.

Он на секунду поймал в прицел крылья со свастикой и дал очередь. Затем ещё одну. Ракурс был гиблый, и мечтать о прямом попадании он даже не пытался.

Просто сорвать атаку — пусть испугается, дёрнется, и этого хватит, чтобы Кросс остался жив.

Свастика качнулась — и стала уходить наверх, подставляясь под его пулемёты.

Лёха резко дотянул штурвал, снова завалил машину и, затаив дыхание, поймал фрица в прицел.

«Метров пятьдесят!» — мелькнула на краю сознания.

При следующем нажатии на гашетку, когда сероватое тело аккуратно, почти по-домашнему устроилось в окружности коллиматора, «Харрикейн» коротко рыкнул пулемётами — и сразу смолк. Гашетка осталась пустой, ответив лишь сухим щелчком: всё, больше нечем.

— Чёрт… пустой!

Фриц, влетев в эту последнюю, случайную очередь, дёрнулся, будто споткнулся о невидимую ступеньку, медленно перевернулся через крыло и ухнул вниз, кувыркаясь, быстро, почти обиженно падая в море.

Лёха проводил его взглядом и только сейчас заметил, как вдруг стало просторнее.

Над Англией время играло на них. Моторы ревели на полных оборотах и жрали топливо без всякой совести. Свой аэродром — вот он, где-то совсем рядом, под крылом, а незваным гостям ещё тянуть и тянуть через Ла-Манш… если, конечно, есть на чём.

«Мессеры» словно это тоже поняли. Без лишних слов игра закончилась: они разом потянулись вверх и в сторону, к своим, уже развернувшимся «Юнкерсам».

Лёха усмехнулся, щёлкнул пустой гашеткой для верности и потянулся к тангенте.

— Первый, седьмому. Пустой. Иду на базу.

Мимо него, вдогонку уже тающим на горизонте, в разрывах туч «Юнкерсам» пронеслась целая дюжина «Спитфайров» — стремительно и с опозданием.

Лёха проводил их взглядом и усмехнулся:

— Самое время бомберы посшибать…

Он потянул ручку, выравниваясь, и вдруг с удивлением поймал себя на мысли:

«Меня сейчас никто не пытается убить».

Странное, почти забытое чувство.

«Харрикейн» пробежал по полю, лениво дорулил до стоянки и затих, как будто решил, что на сегодня с него хватит. И вот тут Лёха впервые понял, насколько он выжат. Пальцы не слушались — он кое-как расстегнул замки, сдвинул фонарь и уже без всякой грации скатился с левой плоскости прямо под ноги своему механику.

Вечером того же дня, после ещё двух вылетов, в одноэтажном домике на краю аэродрома было неожиданно уютно. Несмотря на август, в камине весело потрескивали дрова — английская погода в очередной раз решила напомнить о своём характере.

Майор Кросс сидел в кресле, вытянув ноги к огню, и слушал вполуха, время от времени вставляя короткие замечания.

Его заместитель, капитан Патрик Джеймсон, напротив, был полон служебного оптимизма и подводил итоги боя с той серьёзностью, с какой обычно составляют завещания.

— Один наш флотский лейтенант с «четвёрки» сбит, — объявил он. — Падения не наблюдали. Возможно, он таранил самолёт противника, сейчас выясняем с Тангмером.

— Контроль проявил плёнки. Очень показательно получилось, несколько кадров отправили в Лондон. По итогам вылетов — первый заход, два бомбардировщика подтверждённо сбиты, записали как групповую победу.

— «Кэт» — один «восемьдесят восьмой» подтверждён, один — вероятный. Но, скорее всего, его запишут на счёт шестьсот первой, «миллионерам». Они появились как раз в тот момент, когда его самолёт уже начал напоминать кухонную утварь. Боюсь, его теперь будут некоторое время приводить в порядок.

— Дуршлаг, — уточнил Кокс.

— Именно, — усмехнулся Джеймсон.

Он глянул в листочек, словно там могло появиться что-то новое.

— «Спитфайры»: по одному «сто девятому» на каждого. У господина майора — подтверждённый, у меня — вероятный.

— Скромность украшает, — про себя отметил Лёха.

Патрик поднял взгляд:

— «Четвёртый» и «пятый» — один бомбардировщик и один «мессершмитт», оба — вероятно.

— Эрик, «шестой», сначала шёл за Коксом. Один бомбардировщик — по-видимому его. И именно его очередь сняла «мессер» с хвоста Кокса. Ему также оба поставили «вероятно».

Кто-то тихо присвистнул.

— Полезно иметь друзей с хорошей реакцией, — негромко сказал Кокс.

Пауза продлилась недолго.

— Кокс? — вопросительно произнёс Джеймсон, заглядывая в листок.

— Кокс… — протянул Кросс, приоткрыв один глаз. — Кокс сегодня отличился. Вы, по совместительству, не работаете на Би-би-си, Кокс? У вас просто талант к остросюжетным съёмкам.

Он слегка повернул голову к остальным:

— Сначала в кадре выпученные глаза немецкого лётчика с одного бомбардировщика, затем разлетающийся мотор другого. Кокс, вы с какой дистанции стреляли? Тридцать метров?

— Ну что вы, сэр! Чётко выдерживал наставления маршала Даунинга — с четырёх сотен ярдов создавал рассеянное облако пуль.

— Я даже не сомневался… Вы, Кокс, постоянно теряете нули в конце и путаете эти ваши французские метры с нормальными футами и ярдами. У вас на плёнке, помимо двух бомбардировщиков, ещё один «мессер». Вот его вы сбили и правда метров с пятидесяти — подтверждённо.

Кросс сделал паузу, словно собираясь с мыслями, и, усмехнувшись, продолжил:

— И потом — за что вы едва не угробили бедный самолёт! Больше двадцати отверстий в обшивке! И ни одного важного элемента не задето!

Лёха пожал плечами:

— Я не нарочно, сэр. Это всё немцы криворукие и косоглазые.

Огонь в камине стрельнул сырым поленом, словно подтверждая сказанное.

Середина августа 1940 года. Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, Портсмут, Англия.

Поездка из Лондона в Портсмут заняла чуть больше двух часов. Черчилль не любил тратить время впустую и работал всю дорогу: на коленях лежала папка с докладами, рядом — раскрытая карта, на которой он время от времени делал короткие пометки. Секретарь записывал под диктовку, стараясь не отставать.

Сигара медленно тлела в пальцах.

Иногда Черчилль на мгновение отрывался от бумаг и смотрел в окно. За стеклом тянулись поля, редкие деревья, спокойное летнее небо. В такие короткие паузы мысль возвращалась к одному и тому же: исход решается там, наверху. Если небо удержат — всё это останется. Если нет — не поможет уже ничто.

В штабе флота в Портсмуте его встретили адмиралы — сдержанные, собранные, говорившие коротко и по делу. Совещание закончилось быстро. Черчилль слушал, иногда перебивал, задавал вопросы — резко, с нажимом, не давая уходить в детали. Вторжения пока не просматривалось.

Потом они вышли на пирс.

Линкор «Куин Элизабет» стоял у причальной стенки, чуть накренившись на борт и с повреждениями руля после налёта. Черчилль долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на адмирала.

— За неделю исправим, сэр, — пообещал адмирал. — Не больше.

— Буду надеяться на ваш оптимизм, — кивнул Черчилль и пошёл дальше.

Следующим пунктом программы значился аэродром Ли-он-Солент.

По прибытии ему коротко доложили о состоянии морской авиации — вылеты, потери, готовность. И уже в конце, с заметной долей удовлетворения, комендант добавил:

— И даже трофей есть, сэр.

У края стоянки стояла «Штука». Ju 87 — подбитая, со снятыми капотами, с пробоинами в крыле и потемневшей от копоти обшивкой. Вокруг неё возилась целая компания специалистов, вытянувшихся при приближении процессии.

Черчилль подошёл, обошёл самолёт, задержался у крыла. Потрогал пальцем рваный край дыры, стряхнул с пальцев пыль и хмыкнул:

— Я смотрю, у вас прекрасное приобретение. Кто отличился?

— Специальная группа флота, сэр, — несколько сдержанно произнёс комендант базы, капитан Халфхайд, и показал в сторону одноэтажного здания, где в тени развалились несколько человек в лётных комбинезонах. — Сейчас мы их сюда выдернем.

— Не стоит, — Черчилль уже зашагал в ту сторону. — Я прогуляюсь. Мне полезно.

Он подошёл ближе и остановился.

В плетёных креслах, прячась от ветра за диспетчерским пунктом, развалилась большая компания лётчиков. Они обливались потом под летним солнцем, на шеях у каждого красовался жёлтый спасательный жилет — хомут, невероятно похожий на лошадиный. По уставу во время дежурства снимать его запрещалось, и они честно тянули службу на пятой точке, надев эти хомуты и время от времени отгоняя мух.

К ним навстречу рывком поднялся офицер с нашивками командира группы, остальные лётчики завозились, оторвались от кресел и изобразили авиационное подобие строя под названием «толпа».

— Сэр! Командир группы Кросс, — он представился и начал перечислять: — капитан Джеймсон, лейтенант Скотт, лейтенант Хейл, младший лейтенант Браун…

Черчилль шёл вдоль строя, жал руки, кивал. Потом остановился, оглядел лица и спросил:

— А кто из вас принудил немца к посадке?

Кросс замялся.

— Э… одну минуту, сэр!

Он нырнул в дверь диспетчерской, и внутри раздался вопль зверской силы:

— КО-О-ОКС!

Черчилль удивлённо поднял бровь, глядя на дверь. Через полминуты из здания, борясь с завязочками на штанах и с болтающимся на шее спасательным жилетом, выскочил лейтенант. Лицо у него было такое, будто его выдернули из очень важного дела, и, судя по всему, это был не сон.

— Простите, сэр, меня не предупредили о вашем приезде, — лейтенант справился со штанами и первым протянул руку.

Черчилль автоматически пожал и её, глядя на лейтенанта с выражением, в котором смешались любопытство и подозрение.

— Вы не волнуйтесь, сэр, — произнёс лейтенант, перехватив его взгляд. — Я вымыл руки. С мылом. Э-э… то есть… да. Виноват. Лейтенант Кокс, сэр.

— Кокс? — Черчилль прищурился, и в голосе его появилась та самая интонация, которой он пользовался, когда собирался задать неудобный вопрос. — Это не вы пытались срезать мне голову винтом во Франции?

Лёха вытянулся.

— Не нарочно, сэр. Ох уж эти французские самолёты, эти их французские аэродромы…

Черчилль хмыкнул, чуть склонил голову набок и произнёс с той усмешкой, которая была известна всему кабинету министров:

— Хм. Рад видеть, что стреляете-то вы в правильном направлении.

Он отпустил руку Лёхи, повернулся к Кроссу и спросил:

— Как успехи у группы?

— Восемь сбитых за день, сэр.

— Представьте отличившихся, — коротко улыбнулся премьер-министр и, уже уходя, обернулся к Коксу, остановился и произнёс:

— Значит, — медленно произнёс Черчилль, прищурившись поверх сигары, — господин премьер-министр, не удосужился уведомить вас о своём приезде?

Он сделал короткую паузу, оглядел слегка растрёпанного лётчика и добавил с едва заметной усмешкой:

— Вынужден признать: это упущение с моей стороны. В следующий раз постараюсь не заставать вас… в столь интригующем виде.

И продолжил свой визит на аэродром.