Первая половина августа 1940 года. Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, Портсмут, Англия.

Кабинет командира базы капитана Халфхайда, которого Лёха для себя сразу перевёл на русский как «Полшкуры», не выдержал наплыва действующих лиц, и всё это мероприятие с естественной неизбежностью выкатилось наружу, на плац — просторный, вылизанный, с аккуратной травой по краям, тщательно подстриженной, словно она состояла на военной службе.

Посреди этого образцового порядка стоял Лёха, являя собой наглядное опровержение военной аккуратности. Он гордо сверкал роскошным фингалом, который уже успел налиться убедительным цветом, щеголял разодранным пополам комбинезоном и фуражкой, натянутой по самые уши. Его новенькая, надетая всего несколько раз флотская фуражка — гордость гибралтарского приобретения — бесславно перешла в категорию «кандидатов в мусорное ведро».

Напротив него стоял не менее всклокоченный оппонент — начальник службы обеспечения базы лейтенант Бэдхам, а в стороне маячил пленный немец, из-за которого вся эта живописная композиция и сложилась.

Лёха стоял и с нескрываемым удовольствием разглядывал пунцового товарища Бэдхама. Картина получилась, надо признать, выразительная.

Особенно его радовал внушительный рог, уверенно нарастающий на лбу оппонента, распухшее ухо и общая помятость физиономии. Причём последнее вызывало у Лёхи искренний профессиональный интерес — он врезал по печени, а не по голове.

«Значит, не я один старался», — с удовлетворением отметил он, бросив взгляд на переминающихся рядом матросов.

Судя по результату, лейтенант пользовался у подчинённых по-настоящему тёплым отношением — и при первом же удобном случае они решили выразить эту признательность максимально наглядно.

Началось же всё культурно, а продолжилось как обычно.

Взяв в плен уже вполне сдавшегося пилота, Лёха попытался наладить с ним хоть какое-то взаимопонимание. Задача осложнялась тем, что его немецкий язык был уж очень своеобразным.

Высказанные подряд и без пауз «шнель», «цурюк» и «зетцен зи биттер» произвели на немца сильное, но несколько неожиданное впечатление. Тот дёрнулся, присел и, не опуская рук, начал осторожно сдавать назад. Картина получилась странная и в чём-то даже трогательная.

— Гут, Вольдемар, гут! — принесла немцу ещё большие страдания и сомнения в адекватности английских лётчиков.

И только фраза, произнесённая уже почти с надеждой, сработала так, как было задумано.

«Гитлер капут».

Немец оживился, закивал с энтузиазмом, продолжая при этом сидеть на корточках и держать руки поднятыми вверх, видимо, на всякий случай.

— Я-я! Гитлер капут! Алес капут! — как заведённый болванчик повторял фашистский лётчик.

В этот момент от зданий аэродрома наконец дохрипел грузовик. Он подкатил с визгом, резко встал боком, и из кузова посыпались матросы.

Следом за ними, из кабины выпрыгнул упитанный лейтенант — вычищенный до блеска, со сверкающими ботинками и перекошенным лицом.

— Не двигаться! — громко заорал он, пытаясь разобраться в обстановке. — Руки вверх! Всем лечь на землю!

Он сделал несколько шагов вперёд, оглянулся на своих и перевёл взгляд вперёд — на самолёт с крестами, на немца с поднятыми руками, на уткнувшийся в траву истребитель. Последним взгляд упёрся в Лёху, ещё не до конца вернувшегося из боя.

И вот в этот момент у Бэдхама в голове что-то окончательно не сошлось.

— Почему посторонний самолёт на территории базы⁈ — снова заорал он, резко краснея. — Кто разрешил посадку⁈ Почему у вас немец! Арестовать!

Лёха посмотрел на него с недоверием, словно прикидывая, не показалось ли, и потом вежливо спросил:

— Вы мудак, сэр?

— Лейтенант Бэдхам, начальник службы обеспечения! Поднять руки и лечь на землю! — голос Бэдхама сорвался на визг.

Лёха, и так взвинченный после боя, даже не попытался включить вежливость.

— Младший лейтенант Кокс! Иди ты в задницу, мистер «Плохая Ветчина», — спокойно произнес его фамилию на русский лад наш герой.

— Глаза разуй. Знаки не видишь? — Он ткнул рукой в британские круги на крыле своего самолёта.

Дальше всё пошло быстро, как в детской истории про ёжика и медвежонка — так, слово за слово, и получил ёжик по морде.

«Плохая Ветчина» в служебном запале вцепился Лёхе в рукав, решив, что порядок наконец начался именно с этого места. Лёха дёрнулся — и комбинезон, переживший не одно поколение курсантов с «Аргуса», с тихим треском разошёлся пополам, окончательно утратив всякое право называться форменной одеждой.

Следующим логическим шагом оказался короткий, но убедительный хук, после которого лейтенант издал хрюкающий звук, мало совместимый с уставной речью.

Матросы рванули на помощь с искренним желанием разнять офицеров, но действовали так, что уже через несколько секунд на аккуратном газоне образовалось нечто подвижное и многослойное, в котором элементы регби и вольной борьбы переплелись самым неожиданным образом.

Кто именно поставил Лёхе фонарь, выяснить так и не удалось — участники процесса были слишком заняты взаимным выяснением отношений.

И вот теперь, среди всего этого великолепия, комендант базы проводил разбор полётов.

В итоге было признано, что Лёха упал сам, а немец был сбит неким «Харрикейном из Тангмера». Лейтенанту Бэдхаму настоятельно рекомендовали впредь не приближаться к источнику происшествия ближе чем на десять шагов.

— Да хули! — не удержался Лёха, сплюнув кровь в сторону. — Вы Тангмеру сразу два самолёта запишите! Чего тут мелочиться! И фото приложите пробоин на моем крыле!

Конец этому строевому смотру положил подъехавший «Остин» — маленький, пошарпанный, как и многое в этой войне. Из него выбрался, слегка припадая на одну ногу, офицер ВВС с нашивками майора.

Автор тут сделает короткое отступление: нашивки, конечно, кричали «Squadron Leader», но для простоты будем переводить звания в привычные нам советские эквиваленты.

Второй — подтянутый, с лёгкой насмешливой улыбкой — был Flight Lieutenant, то есть близко к капитану.

Лицо коменданта базы при виде этой пары скривилось, как от неспелого лимона.

— RAF пожаловал, — процедил он. — Как всегда, вовремя.

— Приветствую доблестный флот! — бодро произнёс старший, оглядывая помятых участников. — Что за шум, а драки нет? О! Я смотрю, был дружеский митинг? Кто победил в этом регби? Лётчики или служба снабжения?

Его голос звучал настолько жизнерадостно, что это казалось почти издевательством.

Через десять минут, когда шум улёгся, а участники разошлись по своим углам, стало окончательно ясно, кто именно прибыл на этот праздник дисциплины.

Старший, поджарый, слегка прихрамывающий человек с умными, смеющимися глазами был Кеннет Кросс — организатор посадки «Харрикейнов» на палубу «Глориэса» в Норвегии и один из немногих, выживших после его безвременного потопления. Трое суток на плоту в ледяной воде, обмороженные ноги — и в итоге ему поручили «отдохнуть»: собрать с нуля совместную ударную группу ВВС и флота.

А его правая рука, капитан Патрик Джеймсон — второй выживший с «Глориэса», — стоял чуть в стороне и спокойно наблюдал, будто происходящее его не особенно удивляло.

Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, недалеко от Портсмута, Англия.

Группа базировалась в Ли-он-Соленте и представляла собой образец британской авиационной мысли, доведённой до абсурда: пара «Спитфайров», четыре «Харрикейна» и два «Уайлдкэта», один из которых числился в ремонтной части — благодаря стараниям Лёхи. На семь живых самолётов приходилось шесть лётчиков — даже с учётом командира.

Командир группы Кросс с его обмороженными ногами летал редко — слишком быстро они напоминали о себе. Зато на земле он был куда полезнее: воевал с техникой, снабжением и бесконечными списками того, чего нет, но нужно срочно. Небо же он без лишнего драматизма уступил Патрику Джеймсону, который и стал лидером группы.

На оставшейся в живых «Кошке», правда, с четырьмя крыльевыми пулемётами, официально летал Эрик Браун из морской авиации — двадцатилетний мальчишка по прозвищу «Шпион».

Лёхе же, как последнему прибывшему, по всем законам справедливости достался худший «Харрикейн»: самолёт, перелатанный до состояния, в котором он уже начинал напоминать стёганное одеяло, с мотором почтенного возраста и характером, склонным к самостоятельным решениям. При разгоне его неизменно тянуло вбок, и вся эта конструкция приходила в чувство только после доброго, уверенного пинка по педали руля.

Недра бюрократии Министерства авиации, недолго думая, окрестили группу звучным именем Fighter Interceptor Group — FIG.

— Чтобы никто не догадался, — хмыкнул Лёха.

Он тут же пояснил, что на Мальте «фиг» — это вовсе не аббревиатура, а вполне конкретный жест, и для наглядности продемонстрировал кукиш. К его удивлению, англичане оказались в теме, так что шутка зашла мгновенно.

И с тех пор группа официально числилась где-то в документах, а неофициально — стала просто «фиговой».

— Наша задача, помимо всего прочего, — испытать истребитель для авианосцев и составить внятный список доработок. Мастерские флота уже предупреждены: будем передавать самолёты по очереди — пусть привыкают к нашей действительности, — Кросс коротко усмехнулся. — После того как справятся с результатами храбрости лейтенанта Кокса.

Он кивнул на изуродованную «Кошку».

— К концу года обещают новые «Харрикейны» — с посадочным крюком и прочими признаками морской жизни. Может, даже складные крылья сделают, хотя я, честно говоря, сомневаюсь.

— Ну и, разумеется, между делом будем защищать небо базы. Последний налёт показал, что нам не хватает ни лётчиков, ни самолётов.

Вся группа сгрудилась у разбитой «Кошки», которая выглядела так, будто её долго и вдумчиво убеждали больше не летать.

— Я, конечно, глубоко уважаю маршала Даудинга, — начал Лёха, получив слово от Кросса и обводя самолёт рукой, — за радары, за «Спиты», даже за «Харрикейны» и вообще за всю нашу систему ПВО. Но вот давайте посмотрим сюда.

Он постучал по левому крылу, изрешечённому аккуратной россыпью мелких отверстий.

— Это работа «Харрикейна». Выглядит страшно, но, как видите, не смертельно. Вон следы двух пуль в бронеспинке — и ваш покорный слуга всё ещё способен стоять и даже разговаривать самостоятельно.

Лёха сделал паузу и обошёл самолёт. Он ткнул пальцем в здоровенные пробоины с рваными краями на правом крыле, куда более внушительные.

— А это — тёплый привет от немецкой двадцатимиллиметровой пушки. Всего два снаряда — и я еле дополз до базы. Просто повезло, ничего важного не задело.

Он похлопал ладонью по обшивке.

— При толщине в полтора миллиметра алюминия, между прочим. Третий снаряд, боюсь, крыло бы уже не пережило. А про бронеспинку я и вовсе предпочту промолчать.

Наглядное пособие получилось настолько убедительным, что спорить никто даже не попытался.

В итоге, с благословения начальства, с разбитой «Кошки» сняли все четыре «Браунинга» — от стволов до лентопротяжных механизмов — и переставили их на «Харрикейн» Лёхи. Английские техники пахали как проклятые, творя чистую инженерную магию: переделывали крылья и матерились над тягами, стыкуя американское чудо с британской машиной. Заодно привели в чувство и руль направления. Конечно, не обошлось без «стимуляции процесса» по-лёхински.

А ещё в мастерских нашлись никому не нужные кинофотопулемёты. Лёха отнёсся к ним скептически, но приказ есть приказ — техники без лишних разговоров установили камеры на все самолёты группы.

Вечером в ближайшем к аэродрому пабе «Золотой котелок» совещание продолжилось. Кросс с Джейсмоном подробно расспросили Лёху о его войне во Франции, выслушали про его похождения, смеясь, порекомендовали написать письмо в Америку — журналистки исключительно ценный ресурс!

В результате Кросс очень серьёзно, чуть ли не официально, сказал, что французских немцев ему засчитать не смогут, но он уже говорил с Тангмером — Лёху сбил «Харрикейн» из «эскадрильи миллионеров», о чём они сожалеют и уже отправили извинения с нарочным, а посаженный «Юнкерс» ему засчитают как сбитый.

Дальше общение ушло из официального русла и приняло характер тусовки. Каково же было удивление Лёхи, когда на его бодрое «осси», адресованное Патрику Джеймсону, родившемуся в Новой Зеландии, тот ухмыльнулся и немедленно обозвал Лёху австралийским шовинистом.

Новозеландцев же, как оказалось, называли «киви». И, судя по тону Джеймсона, это слово могло звучать вполне дружелюбно. Выяснилось это после покупки Лёхой одноимённого с Джеймсоном ирландского виски и его совместного употребления.

Разговор потёк дальше сам собой. Самолёты обсуждали долго. От «Уайлдкэта» перескочили к «Харрикейну», а от него — к «Спитфайру».

— Почему у «Харрикейна» до сих пор деревянный винт, когда у «Мессера» металлический — да ещё и с изменяемым шагом? — задал риторический вопрос Лёха.

— Кросс говорил, что нам уже ставят металлические винты. — кивнул Партрик на стоящего в отдалении начальника.

— Прогресс, — кивнул Лёха. — Осталось выбросить остальной самолёт и прикрутить к прекрасному металлическому винту «Спитфайр».

Патрик поднял бровь:

— Ты настолько низкого мнения о «Харрикейне»?

— Был бы, — пожал плечами Лёха, — если бы не летал на «Кошке».

12 августа 1940 года. Аэродром на Шербур-Куанвиль, Франция.

Гауптман Харро Хардер шёл к своему «Мессершмитту» лёгкой, пружинистой походкой человека, который уверен, что мир лежит у его ног. Осталось только наступить. Двадцать три победы. Испания дала ему половину из них, а заодно и уверенность, что он, Хардер, рождён для войны. Железный крест, Испанский крест с мечами и бриллиантами — всё это уже было, всё это грело душу, но не настолько, как предвкушение нового удара.

Он был красив. Высокий блондин с чеканным профилем и голубыми глазами — вылитый портрет из пропагандистской брошюры Главного управления по расе. Его фотографию можно было вешать на стену в качестве плаката «Идеальный немец». Но Хардер, в отличие от плаката, умел стрелять. И делал это отлично.

Сегодня он вёл свою III группу 53-й истребительной эскадры на Портсмут. Ожидался массовый вылет, начальство грозилось отправить больше ста бомбардировщиков.

Английские зенитки будут молоть небо, а «Спитфайры» попытаются вцепиться в хвост. Но Хардера это не волновало.

Он усмехнулся своим мыслям, проверил прицел и покачал головой.

— Группа внимание! — сказал он в эфир. — Готовность к взлёту.

В наушниках послышался короткий, сдержанный смех его ведомого.

Хардер не ответил. Он просто дал газ, и его «мессер» послушно покатился на старт, увлекая за собой всю армаду.

— Портсмут, — проговорил он, пробуя слово на вкус. — Сегодня у них будет очень плохой день.

Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, недалеко от Портсмута, Англия.

Лёха развалился под крылом своего «Харрикейна» и развернул письмо, переданное примчавшимся Гонсалесом вместе с коробкой новеньких шариковых ручек. Надо признать, он даже скучал по своей австралийской «родне». И уже по первому абзацу понял, что жизнь снова собирается сделать крутой вираж.

Папаша Кольтман, между тем, бодро начинал своё сообщение: с тушёнкой всё не просто хорошо, а даже лучше. Лучше, чем что, не указывалось, но появилось беспокойство, что кролики перестанут успевать размножаться. К письму прилагалась приписка Гонсалеса, что очередной перевод получен, так что Лёха решил не волноваться за судьбу австралийских кроликов.

Далее, между делом, папаша благодарил за присланный на хранение орден Почётного легиона и интересовался, когда Лёха, наконец, пришлёт нормальное фото на истребителе, а не эти свои «непонятные силуэты с каким-то корытом». Шло подробное описание требуемого героического фото самолёта и не менее героической морды на его фоне.

«Спасибо за технологию ручек, сынок», — писал дальше папаша. — «Представляешь, в нашем честном правительстве теперь деньги не в ходу. Ну… в смысле, в ходу, конечно, но… Куда ни зайдёшь, эти дикие собаки динго сразу смотрят с прицелом и интересуются. Приходится дарить твои ручки. Я теперь самый желанный человек на всех встречах, хожу с чемоданом. Толкаем их по фунту за штуку оптом! Думаю, пора прикупить банк, тут есть парочка на примете».

Лёха хмыкнул, перевернул страницу — и выражение его лица кардинально изменилось.

Загадочная женщина, как он знал по опыту, могла загадить жизнь кому угодно. А если не загадит — обязательно найдётся догадливая, которая догадит дело до конца.

Сквозь строки на него дыхнуло ужасом папаши Кольтмана.

'Кокс! Ты нас извини! Тут произошла такая фигня… не сердись, главное!

ЛИЛИ СБЕЖАЛА НА ВОЙНУ!

В вашу эту Британию! Написала нам с мамой записку, что уезжает «мочить немцев». Ей, конечно, уже пятнадцать, но ты там это, пиши, если что…'

Видимо, тут Кольтмана совсем обуял страх, и внизу, отдельной строкой, размашисто, с нажимом, как будто автор писал уже стоя, было выведено:

«БЕРЕГИСЬ!»

Перечитать сие творение австралийской мысли Лёха не успел — воздух разрезал противный вой тревоги.

«Ну да, радар на острове Уайт уже кого-то увидел…» — мелькнуло у него.

Мысли о малолетней чертовке пришлось временно отложить.

Он подхватил парашют и, не теряя времени, шустро полез в кабину своего «Харрикейна».

Через несколько минут пара «Спитфайров» и четвёрка «Харрикейнов» оторвались от земли и пошли вверх, разворачиваясь над островом Уайт в сторону спрятавшейся за проливом Франции, изображая из себя ПВО военно-морской базы Портсмута.

Минут через десять впереди начала сгущаться туча. Тёмная, плотная и какая-то неправильная.

Лёха уставился на несущееся ему навстречу темное пятно в небе.

«Машин двести, не меньше», — прикинул он.

Такого количества самолётов одновременно он ещё не видел.

Наступило двенадцатое августа 1940 года.