Глава 14

Генрих

Катарина снова кусала губу, пытаясь сосредоточиться на отрывке перед ней, но она то и дело поглядывала на мои руки. Ей нравились мои руки, всегда нравились, но теперь она просто не могла отвести от них глаз. Теперь ее было легко взволновать, и мне нравилось то, как учащалось ее дыхание, когда я наклонялся ближе, якобы для того, чтобы указать на стих в Евангелии от Иоанна.

— «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» ¹, — мягко прочел я. Мой палец скользил под строками. Хотя все мое внимание было приковано к дразнящему изгибу ее шеи, к тому, как ее кожа заливалась румянцем, когда я был рядом.

— Это о самопожертвовании, — пробормотала Катарина, но в ее голосе появилось придыхание. Теперь она видела все мои игры насквозь.

— А я всегда думал, что это о преданности. О том, чем мы готовы рискнуть ради того, что любим. — Я позволил своей руке соскользнуть со страницы на ее плечо и почувствовал, как она вздрогнула от моего прикосновения. — Некоторые вещи отказываются быть сдержанными, как бы мы ни старались.

Она усмехнулась. Я очертил линию ее горла большим пальцем и почувствовал, как она подалась навстречу, вопреки самой себе. Прошло три недели с тех пор, как я впервые познал ее. Три недели изучения всех ее скрытых уголков — нежной кожи за ухом, тихих звуков, которые она издавала, когда мои руки находили шнуровку ее лифа, того, как у нее перехватывало дыхание, когда я целовал ложбинку между ее грудей.

Мы еще не переступили последний порог. Я сдерживался, наслаждаясь предвкушением. Наслаждаясь ею, тем, как она расцветала под моим вниманием, словно красная роза летом.

Нет, она не была розой. Она расцветала пламенем, которое так долго пыталась подавить.

Сначала я замечал это в мелочах: в осанке, когда она теперь шла по монастырю — менее сгорбленная, менее извиняющаяся. В том, как она без страха передвигалась по своему саду, не оглядываясь постоянно через плечо. Она исцеляла все больше людей вдали от глаз Церкви. Дверь в колодезный домик теперь постоянно открывалась и закрывалась.

Она была великолепна.

— Ты не слушаешь, — сказала она, и теперь в этом слышалась дразнящая нотка. Со мной она тоже стала смелее.

— Напротив. Я слушаю очень внимательно. — Я скользнул рукой к ее затылку. Пальцы запутались в прядках золотистых волос, выбившихся из-под чепца. — Просто в данный момент меня не интересует Евангелие от Иоанна.

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. На ее щеках играл яркий румянец.

— И что же тогда тебя интересует?

— Ты прекрасно знаешь.

То, как она смотрела на меня — поглощенная желанием, — заставило нечто горячее и собственническое свернуться кольцом у меня в груди. Моя, — прошептало что-то. Она моя.

А я был ее. Вот что ей нужно было осознать.

Я наклонился, намереваясь поцеловать ее, но шаги в коридоре заставили нас отпрянуть друг от друга. Глаза Катарины расширились.

Значит, страх все еще жил в ней, даже сейчас. Мои губы скривились, когда я увидел, как она сжалась, превращаясь в то самое маленькое, забитое существо, которого они так жаждали.

В конце концов я выжгу из нее этот страх. Я научу ее, что ей нечего стыдиться.

Дверь открылась без церемоний. Викарий Фёрнер стоял на пороге, его узкое лицо застыло в привычном выражении подозрительности.

— Отец Генрих, — сказал он, не утруждая себя любезностями. Его взгляд скользнул к Катарине и задержался на ней. — И девчонка. Как… усердно вы оба продолжаете свои занятия.

Я выпрямился, слегка заслонив Катарину от Фёрнера.

— У нас сейчас урок. Вам что-то нужно?

— Мне нужно обсудить некоторые опасения, которые дошли до моего сведения. — Фёрнер шагнул в комнату без приглашения, заложив руки за спину. — Касательно лазарета монастыря. — Он кивнул в сторону Катарины, словно она была предметом мебели.

Я почувствовал, как она задрожала позади меня, ощутил ее страх как нечто физически осязаемое. Моя челюсть напряглась, зубы стиснулись.

— Сестры работают под моим присмотром, — бесстрастно ответил я. — Их служение больным образцово. Уж не хотите ли вы сказать, что собственная благотворительная деятельность Церкви вызывает подозрения?

Глаза Фёрнера сузились.

— Я хочу сказать, что ходят слухи о женщинах с… особыми нуждами. Это вызывает вопросы о том, что именно происходит под вашей крышей.

— Исцеление и молитвы, викарий. Как и велит наш долг. — Я позволил стальным ноткам просочиться в мой голос. — Если у вас нет доказательств правонарушений, я не понимаю, какие у вас вообще могут быть опасения.

— Для доказательств существует Друденхаус.

Угроза повисла в воздухе между нами. Что-то темное развернулось в моей груди, тень, которая хотела перемахнуть через разделявшее нас расстояние и сомкнуться на горле Фёрнера. Тень, шептавшая, что заставить его замолчать навсегда будет легко — так легко.

Вместо этого я улыбнулся.

— Епископ ясно дал понять, что мы не должны выдвигать обвинения без причины. Паника и паранойя никому не приносят пользы — они лишь создают больше работы для судов и растрачивают ресурсы Церкви на невинных. — Я сделал паузу, позволяя словам дойти до него. — Мне бы очень не хотелось упоминать Вашей светлости, что вы ставите под сомнение добродетель наших благотворительных усилий — особенно учитывая волнения в Бамберге из-за ваших расследований. Разве на прошлой неделе вы не арестовали жену одного лорда? Я слышал, он был весьма расстроен, у него было несколько встреч с Епископом. Мне бы очень не хотелось видеть, как вас лишают должности из-за давления общественности.

Лицо Фёрнера пошло красными пятнами, и садистское удовольствие скрутило мои внутренности.

— Я просто выполняю свой долг…

— Как и все мы. — Мой тон оставался любезным, но во всем остальном я был далек от любезности. — Что-нибудь еще, викарий Фёрнер? Как видите, я весьма занят.

Долгое мгновение он стоял там, ощетинившись, явно желая надавить еще, но понимая, что его переиграли. Наконец он резко развернулся на каблуках. И как я мог когда-то бояться этого человека? Но это было раньше, когда его авторитет в Церкви хоть что-то для меня значил. Теперь же я видел все куда яснее.

— Будьте осторожны, Генрих, — насмешливо бросил он с порога. — И внимательнее выбирайте тех, кого защищаете. Гниль разлагает быстро, и ее нужно вырезать.

Дверь за ним захлопнулась с большей силой, чем требовалось.

Я подождал, пока его шаги стихнут, прежде чем повернуться к Катарине. Она побледнела, ее руки, вцепившиеся в край стола, дрожали.

— Он подозревает, — прошептала она. — Он знает…

— Ничего он не знает. — Я взял ее лицо в ладони, направляя ее взгляд на себя. — Он ничтожный человечек, хватающийся за соломинку в попытках придать себе значимости. Ты в безопасности. Ты меня понимаешь? Я не позволю им прикоснуться к тебе.

— Ты не можешь этого обещать. В этом месте никто не может такого обещать…

— Я могу, и я обещаю. — Я поцеловал ее в лоб. Я сделаю все — что угодно, — чтобы сдержать это обещание. — Тебе нечего бояться. Пока я здесь. — Мне следовало сказать ей это давным-давно, но я был трусом, прячущимся за долгом и приличиями. Тени стерли все это.

Она вглядывалась в мое лицо, ища что-то. Что бы она ни нашла, это, похоже, удовлетворило ее, потому что напряжение немного отпустило ее плечи.

— Я доверяю тебе, — наконец произнесла она.

— Хорошо. — Я заправил прядь волос ей за ухо, позволив пальцам задержаться на ее щеке. Потребность защищать ее была всепоглощающей, единственной целью, в которой я нуждался. — Итак. На чем мы остановились?

— Евангелие от Иоанна, — ответила она, но теперь уже улыбалась. Слабо и неуверенно, но это все же была улыбка.

— Ах, да. Нет больше той любви. — Я привлек ее к себе, прижав ее голову к своей груди под подбородком. — Хотя, думаю, мы можем согласиться, что Иоанн ничего не знал о подобных вещах.

Она прижалась ближе, быстрое биение ее сердца колотилось о мою грудь. Столько доверия в этом жесте. Столько веры в то, что я уберегу ее.

И я уберегу.

Фёрнер мог подозревать сколько угодно. Пусть. Пусть все они подозревают. Я уже решил — решил задолго до Вальпургиевой ночи, — что сделаю все возможное, чтобы защитить ее.

Я крепче обнял ее и вдохнул аромат ее волос — травы, розы и, под всем этим, древесный дым.

Моя, — снова прошептало что-то. И я защищаю то, что принадлежит мне.

День выдался самым теплым на моей памяти в Бамберге. Вечно висящий дым рассеялся с летним ветерком, и солнце пекло так, что мне стало почти невыносимо жарко в моей темной сутане.

Калитка в сад скрипнула, когда я вошел, и Катарина — возившаяся в земле — просияла, увидев меня.

Она вытерла руки о фартук и попыталась встать, но я жестом велел ей оставаться на месте. Я опустился на колени рядом с ней, сжав ее колено сквозь грубую шерстяную юбку.

— Генрих, кто-нибудь увидит, — сказала она с легким смешком.

— Разве священник не может помочь одному из своей паствы в его повседневных делах? — пробормотал я ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, когда мои губы едва коснулись ее. — К тому же, не я один стал таким смелым.

Рядом с ней на земле лежал ее блокнот, тот самый, который, как я знал, был заполнен знаниями о травах, доставшимися от матери. Она проследила за моим взглядом и быстро схватила книжицу, пряча ее в карман фартука.

— Из-за этой теплой погоды пчелы и травы ведут себя странно. Я просто делала кое-какие записи.

— Весьма по-ученому. Должно быть, у тебя отличный учитель.

Она приложила палец к губам, словно глубоко задумавшись.

— Да, хотя он легко отвлекается. Подозреваю, он приходит на наши уроки по причинам, отличным от моего научного совершенствования.

— Клевета. Я Божий человек. Мои интересы носят исключительно академический характер.

Оона сорвала с земли веточку розмарина и заложила ее мне за ухо с преувеличенной серьезностью.

— Для памяти, святой отец. Чтобы вы помнили, как лгать более убедительно.

А затем ее невозмутимый фасад треснул, и она рассмеялась — ярко и открыто. Возможно, это было самое прекрасное, что я когда-либо слышал. Этот звук осел глубоко в моей груди, и я бы сразился с самим Голиафом, лишь бы удержать его.

Ты мог бы, — прошептало что-то из темных уголков моего разума. Ты мог бы удержать ее навсегда. Я могу дать тебе это.

Я напрягся, и тепло дня, казалось, померкло. В последнее время этот голос появлялся все чаще, и отличать его от собственного становилось все труднее.

Ей бы никогда не пришлось бояться костра. Ты мог бы защитить ее от всего этого.

Я закрыл глаза и беззвучно прочел молитву «Отче наш», ее знакомые слова были оплотом против нахлынувшей волны. Но голос, казалось, был лишь позабавлен моим сопротивлением, обвиваясь вокруг моих молитв, словно дым вокруг пламени свечи.

Думаешь, он выслушает тебя сейчас, после всего, что ты сделал?

— Генрих? — Рука Катарины коснулась моей щеки, и я мгновенно вернулся в настоящее. Я обнаружил, что она смотрит на меня, плотно сжав губы. — Ты побледнел. Тебе нездоровится?

— Жара, — выдавил я. — Ничего больше.

Она не выглядела убежденной.

— Знаешь, по чему я скучаю больше всего из прошлого? — спросил я, пытаясь переключить ее внимание. — По сбору яблок. У моей семьи был фруктовый сад. Небольшой, но его хватало. Каждую осень мы целыми днями пропадали среди деревьев, наполняя корзины, а по вечерам мама делала сидр.

Было облегчением видеть, как напряжение покидает ее лицо.

— Что с ним случилось?

Я вздохнул, глядя на плывущие в вышине облака.

— Сгорел. Шведские солдаты, три зимы назад. — Даже сейчас я слышал усталость в своем голосе. — Ничего не осталось, кроме обугленных пней.

— А твои родители? — спросила она.

— Точно так же сгорели.

Я перевел взгляд с неба на нее и увидел, что ее глаза полны слез. Она потянулась ко мне и сплела наши пальцы. Это был первый раз, когда она стала инициатором прикосновения там, где кто-нибудь мог нас увидеть.

— Мне так жаль, Генрих.

Она чувствовала так глубоко, моя голубка. Золотистый свет заиграл в слезинке, скатившейся по ее щеке. Я нежно стер ее.

— Я приехал в Бамберг в надежде спастись от огня войны, но обнаружил, что пламя здесь куда страшнее. Но, к счастью, я также нашел ангела, который помог мне пройти через это.

При этих словах она вспыхнула почти таким же густым красным цветом, как ее платье, а изгибы ее груди залились таким же румянцем, как тогда, когда она кончала от моих пальцев или языка.

Она опустила взгляд на наши все еще сплетенные пальцы.

— Я не ангел, Генрих.

Я не ответил, лишь рискнул поцеловать ее в щеку, прежде чем плавно подняться на ноги.

— Заканчивай здесь. Сестра Маргарета говорит, что ты нужна ей сегодня в лазарете.

¹ Библия короля Якова, Ин. 15:13