Глава 13

Катарина

— Боже на небесах, — прошипела я, когда нож резанул по подушечке пальца. Это был уже второй раз за утро, когда я порезалась, собирая травы в саду. Обычно этой работы хватало, чтобы не давать мыслям блуждать, но не сегодня. Не после…

Я сунула палец в рот, чувствуя горячий металлический привкус. Я делала так сотни раз до этого, но сегодня это казалось более непристойным. Как и всё остальное.

Мои ноги дрожали при воспоминании об исповедальне, при воспоминании о руках Генриха и тепле его рта на моем горле. При воспоминании о темном взгляде его глаз.

Я покачала головой. Вчера, впервые на моей памяти, я пропустила наши утренние уроки. Трусость — иначе это было не назвать. Я боялась с ним увидеться. Но чего я не знала, так это того, боялась ли я его, или же боялась того, что сделаю, если снова окажусь с ним наедине.

Я собрала срезанную ромашку, бросив ее в свою плетеную корзину. Солнце пекло нещадно, и я стерла пот, скопившийся у края чепца. С тех самых пор я так и не распускала волосы.

Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам.

Все перевернулось с ног на голову. Во всем этом не было ничего благоразумного или милосердного. Это был чистый гедонизм.

Колокола часовни пробили час — время сегодняшнего урока. При этом звуке мой живот скрутило. Я могла бы пропустить его снова, сославшись на дела или болезнь, но что, если Генрих придет искать меня? Сама мысль о том, что он найдет меня одну в моей каморке…

И не введи нас во искушение, — беззвучно помолилась я, хотя слова казались пустыми. Я уже зашла в искушение так далеко, что не видела пути назад. Но я буду сопротивляться. Я не знала, что это за испытание, но я не провалю его. Не в этот раз.

Это было ради него. Я не могла так подвергать его опасности. У меня всегда была мишень на спине. Я научилась с этим жить. Но утянуть его на дно вместе с собой — этого я вынести не могла. Это укрепило мою решимость.

Я выскажу ему все о том, что произошло, и прослежу, чтобы это никогда больше не повторилось.

К тому же… Я переступила с ноги на ногу, и тряпки, которые я привязала между ног, тоже сдвинулись, уже насквозь пропитанные кровью. Ни один мужчина не вожделеет женщину в это время. Моя ежемесячная кровь пришла раньше, возможно, это была защита моего собственного тела от моих нечестивых поступков.

Я встала, вытерев руки о фартук, и направилась к приходскому дому. Каждый мой шаг был тихим. Но когда я постучала, ответа не последовало. Дверь была слегка приоткрыта. Я толкнула ее и обнаружила, что комната пуста, а наши обычные книги исчезли со стола.

— Генрих? — Мой голос эхом отдался в пустом пространстве.

— Я здесь. — Его голос донесся из часовни. Я облегченно выдохнула. Да, часовня. Публичное место, там ничего не может произойти. Но пока я шла к нему, мой взгляд скользнул к исповедальне в проходе.

Нет. Мои ногти впились в ладони. Я буду сопротивляться искушению ради него.

Я нашла его у алтаря, он прибирался после утренней мессы. Он не обернулся, когда я вошла, но я увидела, как напряглись его плечи, и поняла: он точно знает, где я стою.

— Ты пропустила вчерашний урок, — мягко сказал он, словно это был просто обычный день, словно он не заставил меня рассыпаться на части от наслаждения своими пальцами, пока я кусала губы в кровь, пытаясь вести себя тихо. Словно мы не превратили это святое место во что-то порочное.

— Я не знала, хочешь ли ты меня видеть.

— Я всегда хочу тебя видеть, моя голубка. — Тогда он обернулся, и в его глазах таилась та же тьма, что я видела в исповедальне, хотя выражение лица оставалось приятно-нейтральным. — Какая жалость. Я подготовил для тебя такие интересные отрывки.

— Зачем ты это делаешь? — Мой голос дрогнул от этого вопроса, но я словно вросла в каменный пол. Я позволила самой церкви стать моей опорой.

Он склонил голову.

— Делаю что?

— Ведешь себя так… словно мы не…

Было шокирующим то, как быстро нейтральность покинула его лицо. Он сделал один шаг, затем другой, преодолев расстояние между нами за один вздох. Я выставила руки, чтобы остановить его, но его рука обвилась вокруг моей талии, не давая мне отстраниться. Мои пальцы сжались на грубой шерсти его сутаны, но я не сопротивлялась, когда его тепло и запах окутали меня.

Будь он проклят. Нет, это то, чего я пыталась избежать. Но тогда почему быть сплетенной с ним вот так казалось настолько правильным?

Он наклонился так, что я не могла видеть его лица, но я почувствовала его дыхание на коже своей шеи.

— Ты думала о том, каково это было? Как твое тело отреагировало на то, чего тебя учили бояться? — Его губы скользнули по мягкому месту под моей челюстью, и я заерзала, пока его хватка становилась крепче.

— Генрих, нам нельзя.

Он рассмеялся.

— Снова ложь. Думаю, ты знаешь, что нам очень даже можно. — Его зубы слегка прикусили мою кожу, отчего по телу пробежала дрожь.

«Остановись». Не останавливайся. О Боже, я сломалась сразу же.

— Но ты не хочешь, чтобы я останавливался. — Его голос стал ниже. — Вот что тебя пугает. Не я, а ты сама. То, как легко ты поддалась мне. Как отчаянно ты хотела большего.

Его рука скользнула вверх по моему позвоночнику, но во мне нашлась злость, чтобы наконец пересилить желание, и я оттолкнула его, чтобы посмотреть ему в глаза.

— В этом заключается твоя идея урока? Мучить меня моей же слабостью?

— Слабостью? — Он снова усмехнулся. — Моя дорогая Катарина, то, что ты называешь слабостью, я называю силой. Ты знаешь, сколько мужества нужно, чтобы выбрать наслаждение в мире, который готов сжечь тебя за это? Бороться с самой природой, которую они пытались вписать в тебя с самого твоего рождения в этом испорченном мире?

Рука на моей спине переместилась в мои волосы, потянув их так, что по коже головы побежали мурашки, когда он склонился надо мной.

— Я не вижу в тебе слабости, моя голубка. Только силу и огонь, который я надеюсь разжечь до чего-то настолько ослепительного, что все падут перед тобой на колени.

Даже когда его слова воспламеняли каждую клеточку моего тела, а между моих ног нарастало это неизбежное напряжение, призрак сомнений и грусти обвил мое сердце. В глубине души я знала почему.

— Генрих, что с тобой случилось? Это не ты. Это неправильно. — Что случилось с тобой в том лесу? Но я все еще была трусихой, прячущейся в своих собственных иллюзиях, поэтому вместо этого я спросила: — Ты все еще Божий человек?

Пальцы в моих волосах расслабились, и он медленно соскользнул вниз по моему телу, тяжело опустившись на колени на каменный пол. Но он не поморщился, как мог бы сделать это раньше. Вместо этого он посмотрел на меня снизу вверх с такой преданностью, что у меня перехватило дыхание.

— Все еще ли я Божий человек? — Он потерся щекой о мою ладонь. — Скажи мне, что такое молитва, если не страстное желание? Что такое вера, если не жажда воссоединения с чем-то большим? Я никогда не был более набожным, чем сейчас, стоя на коленях перед тобой и поклоняясь алтарю, который Церковь назвала бы богохульным.

Он подался вперед, уткнувшись носом в мое платье, в самую вершину моих бедер так, что я едва не застонала.

— Но ты не хуже меня знаешь, что Церковь давно сбилась с пути, особенно здесь, в Бамберге. Разве то, что Епископ сгоняет наших соседей и близких, служит Богу? Разве подавление всех, кто бросает вызов ее авторитету, приближает нас к спасению? Нет, и ты знаешь это так же хорошо, как и я. Вот почему ты делаешь ту работу, которую делаешь.

Да, я думала об этом. Эти мысли проносились у меня в голове каждую ночь, когда сон обходил меня стороной. Я использовала их, чтобы отгонять страх, как мотивацию продолжать ту работу, которую необходимо было делать.

Но неужели у него были те же сомнения? Я зарылась пальцами в его волосы, слегка потянув.

— Но твои обеты… Генрих, я бы не стала тянуть тебя на дно вместе с собой. — Я посмотрела вверх на витражи, на святых, изображенных на цветном стекле и взирающих на нас сверху вниз. Что бы они об этом подумали: священник на коленях, чей рот прижат к женскому телу сквозь слои ткани, изрекающий ересь в Доме Божьем?

— Тянуть меня на дно? — Он рассмеялся, звук приглушился о мою юбку. Его руки крепко сжали мои бедра, притягивая меня ближе. — Катарина, я уже пал. Я пал в то самое мгновение, когда увидел тебя. Каждый обет, который я нарушил, я нарушил добровольно. С радостью.

— Ты не имеешь этого в виду. — Но даже говоря это, я не была уверена. То, как он смотрел на меня — словно я была чем-то святым, чем-то, ради чего стоило обречь себя на проклятие…

— Я еще никогда не говорил ничего более искренне. — Он прижался поцелуем к моему бедру, затем еще к одному, прокладывая путь по моему животу поверх ткани. — Меня учили преклонять колени в повиновении перед далеким Богом, который смотрит на страдания и ничего не делает. Но ты… — Еще один поцелуй, на этот раз в пупок, отчего у меня перехватило дыхание. — Ты действуешь, пока они трусливо жмутся по углам. Ты исцеляешь, пока они разрушают. Если это не божественность, тогда что же?

— Это богохульство, — прошептала я, но крепко прижала его к себе, не желая отпускать.

— Или это первая правдивая вещь, которую я когда-либо говорил в этом месте? — Он поднял взгляд на меня, его глаза были темными и горящими. — Я бы нарушил каждый обет, отрекся бы от каждого таинства, если бы это означало, что ты останешься со мной.

— Генрих…

Он внезапно встал.

— Ты мне не веришь? Ты права — слова могут быть пустыми. Так позволь мне показать тебе.

Он попятил меня назад, пока мои бедра не ударились о твердое дерево алтаря. Еще один толчок, и я села на его край, пока его пальцы скользили вверх по моим икрам, задирая за собой юбку.

— Генрих, подожди… — Он не стал ждать. Вместо этого он продолжил, пока не обнажил окровавленные тряпки, которые я привязала между ног. — Это… это моя ежемесячная кровь.

Он замер, и я попыталась одернуть юбку обратно вниз. Жар залил мои щеки и грудь. Но он крепко перехватил мое запястье, а другой рукой сорвал самодельную повязку и отшвырнул ее в сторону.

— Каждое воскресенье я вкушаю плоть и кровь Бога на этом самом алтаре. Думаешь, я бы замешкался принять участие в этом священном причастии? Твое тело — мое, как и твоя кровь, пролитая за меня. Благословен этот плод виноградной лозы, некогда созревший, а теперь ставший моим новым заветом.

— Кто-нибудь увидит… — Но пока я говорила, сильный порыв ветра захлопнул двери часовни.

— Никто нас не потревожит.

— Ты не можешь этого знать…

— Катарина. — Он зажал мое лицо между пальцами, мягко сжав. — Доверься мне.

И в этом была вся суть. Я всегда доверяла ему. С того самого первого дня, когда он заметил, как я пытаюсь оставаться невидимой в задних рядах на мессе. С тех пор, как он показал мне, что в этом пепельном мире еще осталась доброта. Я доверяла ему больше, чем когда-либо доверяла Церкви или ее пустым обещаниям, ее морали, используемой как оружие.

Даже сейчас, когда я не могла игнорировать пламя, пляшущее в его глазах, когда тени в нефе двигались, как живые существа, я доверяла ему. Он был моей силой все эти последние годы смятения, и я не сбегу от него сейчас.

Я кивнула, и он глубоко поцеловал меня, пока кончики его пальцев впивались в мои бедра, широко раздвигая их. Кровь капала вниз, пачкая ткань алтаря подо мной. Он поцеловал меня в лоб, затем снова опустился на колени, подтягивая меня к самому краю. Его язык скользнул вдоль моей киски, прежде чем спуститься ниже круговыми движениями, пока его нос прижимался к пульсирующему бутону в моей сердцевине.

Он застонал, низко и восхитительно. Его губы и язык ласкали меня, пока я не подалась бедрами навстречу ему.

Но пока мое тело искало наслаждение, которое, как оно теперь знало, он мог доставить, я опустила взгляд и увидела кровь, размазанную по его щекам. Багрянец резко выделялся на фоне его загорелой кожи, и я замерла.

Это было неправильно. Я вцепилась в его волосы, чтобы оттащить его, как раз в тот момент, когда его пальцы широко раздвинули меня, а жар его языка растянул меня, проталкиваясь внутрь.

Я откинулась назад на алтарь, и крик, сорвавшийся с моих губ, эхом разнесся по огромному нефу. Это подбодрило его, и он усилил напор, заменив язык пальцами.

Нам нужно было остановиться, но я не могла остановиться — не тогда, когда его язык омывал тот пучок нервов, что заставил меня вскрикнуть снова, не тогда, когда его пальцы находили все те же самые места, что и прежде, те места глубоко внутри меня, о которых знал только он. Не теперь, когда мое тело в точности знало, насколько хорошо ему может быть.

Бушующее во мне желание вырвалось на свободу, выжигая любой стыд, пока я терлась о него, используя переносицу его носа. Он снова застонал — поощряя — и я ритмично двигалась, гонясь за наслаждением, пока напряжение не приблизилось к точке разрыва. Своды апсиды расплылись над головой, поскольку все мысли сузились только до этого самого момента.

— Генрих, — простонала я. Это была моя последняя мольба, когда мои ноги плотно сжались на его плечах, трясясь, пока он выжимал из меня оргазм. Его пальцы пульсировали в такт моему телу, пока в нем не осталось ничего, что оно могло бы отдать.

Наконец удовлетворенный, он отстранился, его лицо было испачкано кровью. Я должна была бы прийти в ужас или почувствовать отвращение, но грех — опасная штука, и все, чего я хотела, это его. Его целиком. Я потянулась к поясу на его талии, притягивая его к себе, чтобы расстегнуть пуговицы его сутаны.

Он усмехнулся, мягко перехватив мое запястье, чтобы остановить меня.

— Жадность — еще один грех в твой список. Как я буду поспевать за твоими епитимьями при таких темпах?

Он снова сжал мое лицо, и я подняла взгляд от пуговицы, с которой возилась, почувствовав, как моя кровь размазывается по моей щеке.

— Терпение — это добродетель, моя голубка. А теперь иди и приведи себя в порядок, пока кто-нибудь не увидел. Я сделаю то же самое.

Он помог мне спуститься с алтаря, и когда моя юбка упала, я увидела яркое красное пятно, въевшееся в белую ткань — кровавое подношение богу с куда более опасными аппетитами.