В командном пункте на Земле-1 Полина сняла наушники и откинулась на спинку вращающегося кресла. Строго говоря, ей не следовало здесь находиться: вход гражданским на территорию военных запрещён. Но сегодня, из-за ЧП с десантом «Нибиру», инженера Холмского, так и не успевшего убыть из Кисимайо в отпуск, срочно отозвали, а дочь просто поехала с ним. Вообще-то она не собиралась попадать в штабные помещения, просто уверенно следовала за папой. А контролёры на КПП просканировали её карточку буфетчицы космопорта и после небольшой консультации с руководством неожиданно пропустили в закрытую зону. Правда, предупредили о чём-то отца.

Когда с десантом окончательно прервалась связь, Полина тихонько сидела в углу командного пункта, под гигантским цветущим кактусом в кадке, и держала в руке мнемокристалл — копию того, что подарила Хуберту. Она сразу заподозрила неладное, когда модуль перестал отвечать центру управления, и изо всех сил сосредоточилась на том, чтобы мысленно поддержать дорогого ей человека. Девушка всегда была уверена, что мысль материальна и способна переноситься на огромные расстояния. В том числе и между мирами.

Почему бы и нет? Ведь часто бывает: мы думаем о близком человеке, и он в этот самый момент берёт трубку и звонит нам. Что является источником передачи мысли, а также её восприятия? Специалисты ещё не установили. Может, мозг, может, другой орган, но факт остаётся фактом — телепатию уже не считают псевдонаучным явлением. Наоборот, накопилось столько свидетельств, что мало кто решается отрицать её существование.

Полина всем сердцем желала связаться с Хубертом. Ей было всё равно, какой материальный носительпередаст информацию и какие сигналыбудут за это отвечать: электромагнитныеволны, гравитационные или даже нейтринно-мезонные. Важен лишь результат. Она отрешилась от царящей вокруг суеты и полностью сконцентрировалась на кристалле.

Через какое-то время, к её радости, тот ожил под пальцами и даже начал слегка пульсировать. Она прошептала: «Хуберт, вы слышите меня? Это Полина! Хуберт, вы слышите?» Ей показалось, — или это было только воображение? — что услышала неясныйшелест в ответ.

— Системы слежения «Девятки» зафиксировали точку посадкимодуля в западной Африке. Но в непосредственной близости отмечено скопищеДиких. Штрассла необходимо как-то предупредить! — В голосе дежурного по КП сквозилоотчаяние.

— Можнопопробовать использовать рефлекторыкак усилители! — услышалаПолина задумчивый голос отца. — Возможно, удастсяс их помощьювосстановить связь.

Аппараты, которые упомянулинженер Холмский, относилиськ новейшей разработкеучёных-геофизиков. Парниковыйэффект, грозящий стать бедствием Земли-7 к серединедвадцать первого века, начинал потихонькупроявляться и в других руслах. Хотяи не в таких грандиозныхмасштабах. Лишь в Метрополии уже не было такого хищнического истребленияприродных ресурсов, как в других мирах. Тут удалось обуздатьи поставить под контроль потреблениеи производство материальныхизделий, а уровеньжизни общества не измерялсяв количестве товаровна душу населения.

Люди воюющего коммунистического мира всё более удавалось отрешаться от хватательного инстинкта и довольствоватьсянеобходимым. Одежда из удобных и прочных материалов, технические устройства, дома и машины из долгоживущихкомпонентов: всё это не требует постоянногообновления. А касаемотак называемой «моды» и снобистскогожелания иметь «больше и лучше», то в Метрополии это уже считалось вреднымпережитком.

На Земле-7, с другой стороны, общество вплотную подошло к опаснойчерте, за которойситуация грозила стать взрывоопасной. В прямом и переносном смысле. Разбалансировка климата, накопление токсичных веществв атмосфере, на поверхности и в воде. Этоприводило к тому, что с каждым годом больше становилосьтайфунов и цунами, наводнений и землетрясений; в Сахаре выпадалснег, а в северной Европе стояла африканскаяжара.

Земляне Метрополиихотели помочь недостаточноразумным собратьям. Решено было провестиэксперимент с огромнымизеркалами, которые отражалибы солнечное излучениеобратно в космос и тем самым уменьшалинагрев планетарной поверхности. Но начать решили не с Земли-7, а с Земли-9, ставшей практическинеобитаемой, чтобы не подвергать ненужному риску её уцелевших обитателейи своих солдат, если что-то пойдёт не так.

Вот эти рефлекторы и были временно размещенынад самыми жаркимирайонами экваториальной Африки, где волею случая оказалсяХуберт Штрассл со своими штрафниками. Почему он не был предупреждёноб этих зеркалах? Очевидно, в штабе не предполагали, что место высадки окажется настолько далеко от расчётного. И тем более, никто не планировал использовать экспериментальные летающие платформы для гиперсвязи.

— Папа! Я слышу, Хуберт отвечает! — Возглас Полины раздалсякак гром среди ясного неба. — Только очень-очень тихо!

Обитатели командногопункта повскакали с мест, задвигали креслами, заговорили вполголоса. Предложилидевушке пройти к пульту управления, усадили, вручили наушники. Мнемокристалл она бояласьвынуть из уха, так и сидела с ним. Очень переживала, что может больше не услышатьлюбимого. А вдруг ей только показалось, и она выдаёт желаемое за действительное?

Но план сработал! Полина вновь связаласьХубертом и успела передать ему сообщение, которое военные пустилина сенсор у неё перед глазами.

* * *

Штрассл лежал на спине и не отрываясь смотрел в безоблачное небо. Кажется, какое-то время был без сознания? Во всяком случае, последнее, что помнил, — это накинувшиеся со всех сторон Дикие. После того, как кончились боеприпасы, он, сражавшийся на мехе раненого сомалийца, повёл штрафников врукопашную. Или было что-то ещё? Постепенно в мозгу всплыли дополнительные фрагментарные картинки: живая стена врагов, буквально заливающая потоками насекомых, несущихся со скоростью пуль. Фрагменты мохнатых тел, вылетающие из-под клинков, венчающих руки его «тапка». Глухие близкие взрывы. Какой-то жуткий живой танк, в упор прошивающий кабину и самого оператора очередями стремительных чёрных шершней... Вдруг очень ярко вспомнилось, что смог заставить уже почти вырубившийся «гробик на ножках» совершить последний прыжок. Сотрясение от удара о вражеское чудовище и ощущение скобы аварийного самоликвидатора в руке... Вот только, похоже, так и не сумел взорвать себя вместе с тем «танком». Но почему?!

Штрассл с трудом приподнял голову и подвигал ею справа налево. Работает. Хоть и с трудом. Но вот вокруг было что-то странное. Очень плотная стена какого-то камыша. Причём стоящая на равном удалении. И очень чистое небо над ним. Но откуда этот тростник в горящей саванне? Попробовал пошевелить руками. Правая кое-как двигалась, левая лишь отозвалась болью. Вдруг увидел над головой чёрное волнистое облако. Вгляделся: это была курчавая шевелюра «парашютиста»-неудачника:

— Самир йеело, саид![1]

Теперь уже сомалиец достал медицинскую пену и неумело начал фиксировать Хуберту левую руку. К сожалению, сенсор с переводчиком пропал с головы. Поэтому Штрассл сказал по-метрополиански:

— Просто помоги мне встать. Где моя шляпа?

Штрафник с готовностью подставил плечо. Но когда оберфельдфебель попробовал ухватиться, экзоскелет усилил движение. Негр в ужасе отпрянул:

— Ха и дхигин, саид!!![2]

И уронил командира. Тот шмякнулся как мешок с гнилой картошкой. Верх тела мгновенно отозвался жуткой мучительной вспышкой. А вот низ... Его словно не существовало.

— Да всё нормально, дружок. Не бойся. Как тебя зовут? Общий язык понимаешь?

Штрафник быстро затряс головой, но ответил с сильным акцентом:

— Я понимайт. Я всё понимайт! Сейчас принёс!

Метнулся куда-то назад, за пределы видимости, и вскоре вернулся с широкополой генеральской шляпой. Хуберт с нескрываемым удовольствием нацепил её. Теперь он снова был в форме «Льва Африки»!

— Я Дхакал, саид! — Чернявый красноречиво коснулся своей груди.

— Хорошо, я понял. Что со мной? Где мы?

Сомалиец смотрел непонимающе:

— Твой шляп, саид... Дхакал всё понимайт.

— Где мы? — Штрассл замешкался, не зная, как лучше пояснить. Обвёл вокруг себя рукой: — Что это?

Но внятного ответа так и не получил. Негр упорно не мог понять его. Хоть и утверждал обратное. Как же плохо без киберпереводчика... О! Сенсоры пилотажного шлема тоже ведь имеют функцию дубляжа на сомалийский.

— Дхакал, где моя шляпа, в которой я летел? Большая, круглая, прозрачная шляпа. Где она?

Наконец-то на лице штрафника мелькнуло понимание. Он что-то быстро посчитал на пальцах одной руки:

— Я понимайт, саид! Четыре день Дхакал привёз шляп!

И снова исчез в прежнем направлении. К своему удивлению, через пару минут Хуберт услышал тихое жужжание раскручивания роторов гелиомобиля, а затем характерное шуршание отъезжающих с пробуксовкой колёсных сфер. Офигеть! Что значит «четыре день»?! Десантная капсула же оставалась в каких-то сотнях метров!

От нечего делать попытался подняться самостоятельно. Благо пена на левой руке затвердела. Где-то с двенадцатой попытки, вопреки жуткой боли в плечах и руках, кое-как смог изогнуться и осмотреть себя. И истошно взвыл, в панике откидываясь назад на спину. Ног не было! Совсем. А то, что осталось от туловища, походило на плохо пережёванный и выплюнутый кусок мяса.

* * *

Следующие «четыре день» были самыми тяжёлыми в жизни Штрассла. Даже появление полуголого седого негра, временами что-то скупо лопотавшего на незнакомом диалекте и явно пытавшегося лечить, не могло вывести оберфельдфебеля из тяжелейшей депрессии. Наверняка он попытался бы убить себя, если бы не шляпа «Льва Африки» и чудом уцелевший мнемокристалл Полины. Впрочем, прочности графена-то как раз хватило на противостояние мощи взрыва. В отличие от тела человека.

Непонятно было, почему Хуберт вообще остался жив при срабатывании самоликвидатора «гробика на ножках». Руки, голова и даже глаза целы. В отличие от всего, что ниже пояса. В один из моментов просветления он даже понял, как такое могло получиться — спас невидимый экзоскелет, который не снимал с самого прощального погружения в тороид «Нибиру». По крайней мере, при ощупывании тела его слой кое-где ощущался. Но почему оторвало низ? Ведь и ноги были усилены чудо-одеянием УМа. Наверное, защитную оболочку всё же разорвало пополам. Вместе с содержимым.

Темнокожий невозмутимый дедок укрывал Штрассла циновками от лучей палящего солнца, понемногу поил тёплой грязноватой водой и ковырялся в бесчувственной части. Судя по отсутствию боли ниже рёбер, где-то там был сломан позвоночник. Еды негр не предлагал. Да и не хотелось. Постепенно чёрная депрессия сменялась полной апатией.

Наконец вернулся Дхакал. Сияя от гордости, он внёс пилотажный шлем:

— Я взял шляп, саид!!! Много большой обезьян. Я всех обмануть!

Хуберт безучастно сменил головной убор и замкнул мембрану, которая заменяла архаичные крепёжные ремешки для фиксации на голове космонавта. Сразу ожили киберсенсоры. Вот только в углу появилось моргающее красное изображение батарейки: «Уровень заряда — 2 процента». Блин! Проверил гарнитуру подключения. Все провода и разъёмы целы. Хоть и в пыли. Хорошо, что перед выходом из капсулы сам отсоединил шлем от бортовой системы. Старательный Дхакал скорее всего просто бы оборвал провода. Нужно срочно подзарядить батарею. Но как? От солнца? Точно! Здесь же есть гелиомобиль.

— Дхакал, гаарига игу каадо![3]

Курчавый радостно бросился исполнять указание. Зашедший старик тут же возмутился:

— Dit kan nie opgewek word nie!

Штрассл активировал автоперевод.

«Это не может быть поднято!» (дьюла — язык межнационального общения племен Западной Африки).

Ай да метрополианцы! Чудо, а не шлем.

— Нет ек кан хом бестел![4] — скрипучим чужим голосом произнёс пилот. Лекаря чуть удар не хватил. Но он быстро оправился и бросился помогать Дхакалу. Вскоре обрубок оберфельдфебеля разместили на месте водителя. Только теперь он обратил внимание, что из покрытой струпьями плоти торчали полые деревянные чурбачки, что-то вроде стеблей тростника или даже бамбука. И оттуда что-то постоянно сочилось. Н-да, уж! Ладно, спасибо курчавым и за это. А то бы наверняка загнулся от невозможности удаления отходов. У пехоты в госпиталях до десяти процентов потерь именно от интоксикации... Стоп! У какой ещё пехоты?!

Немного подумав, понял, что вновь ощущает себя на Великой войне. Выжил вот после того, как сбили под Курском. Только туземцы внизу оказались чёрные. А не те беспощадные русские. Так что — поживём ещё!

Совершенно неоправданно накатила эйфория. Он быстро разобрался с разъёмами. К счастью, инженеры северян оказались достаточно консервативны, чтобы ставить в десантные модули те же стандартные кибернетические входы-выходы, что и в старые гелиомобили. Батарея шлема начала загрузку. Отлично! Языковая проблема решена. Теперь нужно...

— Meneer om te eet! — седой лекарь тыкал в него глиняной миской с двумя исходящими паром варёными рыбками.

— Кушать, саид! — тут же перевёл на метрополианский Дхакал.

Только сейчас оберфельдфебель понял, что ужасно голоден.

* * *

1990 год , 6 сентября. Земля -1. «Карман» в Западной Сибири

Сухие ветки весело потрескивали в костре, быстро переходя в состояние малиново-красных, обламывающихся под своим весом угольков. Охранение из местных настороженно зыркало на могущественных «воинов-колдунов», изредка показываясь из-за древесных стволов, но дисциплинированно не подходило.

Только сейчас Сафонов понял, как погано у него на душе. А оба балтийца с непроницаемыми лицами молча грели у огня руки. Это выводило из себя ещё больше, но североморец пытался сдержаться.

— Да не молчи ты, Феоктистыч! — вдруг пронзительно зыркнул на него Зубров. — Выговорись. А ещё лучше — проматерись!

Уже неделю стажёр вынужденно участвовал вместе с инструкторами в каком-то средневековом бедламе. Сначала балтийцы непостижимым образом расправились с вооружёнными всадниками, что поджидали незваных гостей у входа в свой «карман», и провели допрос уцелевших, которого ни один из них не пережил. Затем экипировали Бориса в заполненное паразитами трофейное снаряжение и под видом аборигенов выдвинулись к месту встречи с их хозяином — «казу». Обнаруженного дозорного Феоктистов просто свалил неожиданным и точным выстрелом из лука. Та же судьба постигла лошадей ожидавшего казу и трёх его сопровождающих. А пока те поднимались, балтийцы бросились в рукопашную. При этом старший инструктор указал Сафонову на поднимающегося человека, которого и ему пришлось ударить кистенём. В дальнейшей схватке он не участвовал. Видел лишь, что нога одного из воинов оказалась пригвождена кавалерийским копьём к дереву, а ещё двое рухнули на опавшую хвою. Только сам казу, закованный в кольчугу, смог оказать сопротивление. Но и его меч слаженно действующие балтийцы парировали боковинами своих кавалерийских топоров и тут же обработали противника обухами. Вся схватка заняла от силы четыре секунды. Затем Феоктистов связал оглушённого местного правителя, а Зубров занялся его поверженной свитой.

В последовавшем допросе Сафонов опять ничего не понял. Но его до сих пор передёргивало от того, что старший инструктор снял с казу мохнатую шапку с чем-то вроде нашитой короны из огромных клыков и когтей и спокойно убил пленника. А потом, с мастерски изображённым благоговением, надел этот головной убор на стажёра. Оба инструктора тут же синхронно склонились перед Сафоновым, опустившись на одно колено:

— Мой казу! Примите, наконец, подобающую величественную позу. Представьте, что встречаете у себя делегацию союзников. А от того, насколько они проникнутся вашей важностью, зависит размер ленд-лиза.

Пришлось соответствовать. Благо в Ваенге Борис почти полгода плотно взаимодействовал с англичанами из группы «Бенедикт» 151-го авиакрыла Королевских ВВС, базировавшихся на их аэродроме. Да так, что с командиром, аристократом-новозеландцем Невилом Рэмсботтом-Ишервудом начал почти приятельствовать. Так что и тут не подкачал — аборигены прониклись. Настолько, что едва получив свободу, сами раздели и обезглавили бывшего повелителя. А затем с ритуальным поклоном вручили трофеи Борису.

— Облачайся, мой казу! — подсказал Зубров. — Это ритуальное одеяние.

Голову незадачливого предшественника водрузили на пику и закрепили у седла Сафонова. Тот не смог скрыть брезгливости:

— А это тоже обязательно?

— Увы, товарищ гвардии подполковник! Это как звёздочка за сбитый.

— И что, мы теперь все головы врагов будем так возить?

— Нет. Только правителей. Но если есть желание, можно подумать и над обозначениями обычных побед. Вот только боюсь, что тогда сразу начнёшь бледно выглядеть на фоне даже простых воинов. Наверняка каждый местный имеет на счету более десятка убитых. А даже малейшая потеря престижа в твоём положении недопустима!

— В каком ещё положении?!

— Ты теперь новый казу! Смельчак, что честно бросил вызов и победил всю дружину предшественника с помощью всего двух своих воинов. Теперь осталось лишь завладеть его феодом. Кстати, здесь он называется «абща».

И вот теперь полновластный хозяин лесной деревеньки из пары десятков деревоземляных лачуг, примитивной цитадели из кондовой лиственницы и стоящей на отшибе «вольной» кузни сидел в компании верных соратников у костра в тайге. Наконец сложное военно-морское ругательство прорвало многодневную плотину непонимания:

— Да что же мы как фашисты тут действуем?! Местные же не враги нам! Это мы к ним вторглись.

— Не совсем так, Борис Феоктистович! — на этот раз отозвался Саргенто. — Да, вошли мы в «карман» без разрешения. Но, во-первых, нас здесь ждали и сразу хотели убить. Так что сначала пришлось защищаться.

Сафонов непроизвольно кивнул.

— Далее. Оказалось, что здесь махровое средневековье.

— Это пленники рассказали?

— Не совсем. Для них-то этот общественный строй родной и единственно возможный. Вот только мы с Колей волею Управления Мобилизации почти двадцать лет прожили в похожее время. И знаем, что и как тут устроено.

— «Человек человеку — волк»! — хмуро улыбнулся Кабо.

— Хуже того. Аристократия — «те, кто воюют», в прямом смысле слова паразитируют на простых людях. Отчего и относятся к крестьянам как к двуногой домашней скотине.

— А люди что? Не пытаются освободиться? Революцию, там, совершить.

— Для этого в их головах идеи свободы сначала должны как-то появиться. А это, как показала практика, достаточно сложный и длительный процесс. Настолько, что людям проще принять очередную смену казу и его прихвостней. Тем более здесь это происходит регулярно. Земли и народа в «кармане» относительно немного, а вот желающих не работая наживаться на труде других — предостаточно. Так что аристократия друг друга тут постоянно режет.

— Дикость!

— Да кто бы спорил. Но для наших целей нам проще самим получить относительную свободу действий, став отрядом очередного казу.

— И ввязаться в их междоусобицы?

— Нет. Мы всего лишь захватили плацдарм. Надеюсь, теперь с «Большой земли» зайдёт группа специалистов. Думаю, это должны быть ребята из отдела товарища Дансарана и группа поддержки из опытных мёбов.

— А вы неопытные, что ли? — Сафонову вся эта история решительно не нравилась. Инструктора же весело переглянулись:

— Да мы вообще не мёбы. Такие же как ты... упокойники.

— Кто-о?!

— Перерожденцы. Конструктор коммунаров, в котором они соединяют метрополианскую идеальную телесную оболочку и выдернутую из прошлого душу человека, когда-то погибшего далеко от их мира.

— А я думал, что вы командиры здешней авиации Балтийского флота!

— Нет, Феоктистыч. Тут на всех трёх Землях теперь единые боевые флоты. Считаются вспомогательным планетарным родом войск. Благодаря Аркадьевне, на флотское довольствие нас поставили. Но числимся мы боевыми космонавтами УМа. А фактически пока что-то вроде младших научных сотрудников при спеццентре «Земля-7». Основные коммунары до сих пор не знают, как к нам относиться. Мы же для них навроде фейерверкера артиллерийской батареи Петра Первого, приданного твоему гвардейскому истребительному авиационному полку! — грустно пояснил Саргенто.

— Да уж... — откровенность была крайне неожиданной. — Но ведь «космонавт» — это воинское звание вроде нашего лейтенанта?

— Ну да. Решили, что правильнее будет тут опять с низов начать.

— А как же звания «гвардии подполковник» и «гвардии майор ВВС Балтийского флота», как вы мне сначала представились?

— Так это ещё с той, Великой Отечественной. Ну и здесь потомки не возражали... Вот только кем нам тут командовать-то? Ни пилотов, ни техников. А в действующие космические эскадрильи пока не берут.

— Так вы, братцы, всю войну на Балтике отлетали? — неожиданно заинтересовался Борис. Почему-то это показалось важным. Ответил Кабо:

— Да нет! С 22 июня воевали в армейской авиации Юго-Западного фронта, у Кирпоноса. Когда Михаил Петрович погиб, под «Тимохой» оказались. У маршала Тимошенко, хотел сказать. В ноябре 1942-го вошли в состав 17-й воздушной армии. Дрались над Сталинградом. С апреля по май 1943-го были прикомандированы в качестве инструкторов к французскому истребительному авиаполку «Нормандия». Потом — Курская дуга. И лишь затем переведены в авиацию Балтфлота.

Зубров кивнул на старшего товарища:

— Володька там возглавил полк 1-й гвардейской истребительной авиадивизии. А я у него комэском был.

— А погибли когда?

— Это намного раньше! — вмешался Феоктистов. — Я первый раз в 1916-м разбился. Пытался повторить таран Нестерова. Ну, в принципе, и повторил. А господина поручика ещё через пару месяцев сбили южнее Ковеля, когда помогал с воздуха сдержать атаку германцев. Коля же тогда не нашёл ничего лучшего, как вместе с летнабом долбануться во вражеский броневик.

— Так вы ещё и в Империалистическую воевали?

— Точно. Много, где воевали и летали. Гражданская, Испания, Халхин-Гол, белофинская. Три раза с самых низов начинали. А сюда призвали уже с японской. В сентябре 1945-го.

Борису требовалось время, чтобы осознать услышанное.

* * *

В эту ночь он долго не мог заснуть. Мучили мелкие поганые твари, что летали вокруг и с остервенением набрасывались на все открытые участки тела, а также те, что в неимоверном количестве ползали в «новом» снаряжении. Почему-то из всех троих кровососы облюбовали именно его. Сафонов измаялся, кое-где исцарапал себя, но ничего не мог поделать. Чесалось всё: ноги, руки, спина, живот. Особенно доставали блохи. Больше всего им приглянулись ноги, которые покрылись многочисленными мелкими, болезненными пятнышками.

От бессонницы не помогало ничего: ни дыхательные упражнения, разработанные для метрополианского спецназа, вынужденного порой засыпать в самых непредсказуемых и неудобных положениях, ни нескончаемый пересчёт чёрных верблюдов и белых баранов, пасущихся на пышных пастбищах. Вспомнилась шутка: если не можете заснуть, считайте до трёх. В крайнем случае —до полчетвёртого.

Раньше в таких случаях часто помогал технический спирт. За неимением такового Борис обмазал себя местным самогоном, но и это не помогло. Наоборот, мелкие твари как будто набросились с удвоенной силой. «Выпивка и закуска одновременно!» — горько пошутил про себя Сафонов.

Кабо и Саргенто спокойно дрыхли рядом под большим дубом. «Шкуры у них железобетонные, что ли? — с завистью подумал Борис. — Тут мало иметь чистую совесть, надо ещё, чтобы состав крови был особенным». Его редкий фенотип с отрицательным резусом безумно привлекал паразитов, которые накинулись что есть мочи, игнорируя других двуногих по соседству.

Как же раньше люди жили в лесах? Одевались в шкуры добытых мамонтов, спали на земле, траве, в лучшем случае — в землянках? Жуть! Да и потом, когда появились городские дома и даже дворцы, принадлежность к так называемым «сливкам общества» также не спасала от паразитов: дамы из высшего света в средневековой Европе специально надевали на себя меховые украшения, чтобы приманивать блох и вшей. Аристократия носила затейливые блохоловки на поясе или на плече. Меховые вещички из шкурок соболя, куницы, норки украшались золотом, алмазами, рубинами, драгоценностями. Блохоловки носили и под париками, внутри причёсок, под одеждой и на шее.

«Блин, а мне и приманки не надо! — с горечью подумал Сафонов, в сотый раз перевернувшись с боку на бок и ожесточённо раздирая до крови спину и бёдра, — я весь одна сплошная приманка».

Но наряду с насекомыми мучили и въедливые мысли о смысле происходящих в «кармане» событий. До этого соратники не очень-то баловали объяснениями. Наверное, думали, всё и так понятно. А может, и сами не понимали толком, что к чему, а просто выполняли приказ: внедриться и на всякий случай обезвредить всех встречных с оружием. Лучшая защита, как известно, нападение. Во все времена так было.

Но почему на душе так погано? Потому ли, что воспитан в обществе, где с детства в семье и в школе внушали, что человек человеку — друг, товарищ и брат? Нелегко расставаться с иллюзиями, впитанными чуть ли не с молоком матери. На эту тему писались школьные сочинения, прочитано огромное количество книг, проведено столько комсомольских и партийных собраний... «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке», «Улица младшего сына» — книги, с такой любовью рассказывающие о людях, готовых к самопожертвованию ради светлой жизни и счастья других — тех, кто придёт после нас. Прекрасные произведения о братстве и коллективизме, созданные на Земле-7, они и в мирах Метрополии входят в обязательную программу обучения подрастающего поколения. И даже взрослых — таких, как он, «внедрённых» в коммунистическое общество с других пространственно-космических планов.

Но вот теперь, на этом конкретном плане и в этом «кармане», приходится убивать на каждом шагу. И его новые друзья, похоже, вообще не комплексуют из-за этого. Хотя тоже заучивали наизусть гордые слова Павки Корчагина о том, что «жизнь даётся человеку один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». А может, дело в том, что они уверены — не один раз даётся жизнь? Что можно вернуться из небытия и, снабжённым новой телесной оболочкой, отправиться дальше на подвиги? Повторить, так сказать, пройденное? Как часто мы слышим вокруг себя: если бы мне удалось начать жизнь сначала...

«Но эти-то, которых здесь мы прихлопываем как клопов или тараканов, они же не могут рассчитывать на новую жизнь! Или могут?» — На этот вопрос Сафонов безуспешно пытался ответить, мучаясь бессонницей и продолжая бесплодную борьбу с остервенелыми насекомыми. И только под утро забылся на пару часов, когда верхушки деревьев начали проступать на фоне сереющего хмурого неба.

[1] Samir yeelo,sayid — Потерпите, господин (сомали)

[2] Ha i dhigin, sayid — Не рвите меня, господин (сомали)

[3] Gaariga igu qaado!— Возьми меня в машину! (сомали)

[4] Net ek kan hom bestel! — Только я могу приказать ему! (дьюла)