Полтора года назад

Она составила план.

Поначалу это было просто желание. Мечта, за которую она цеплялась, пока лежала в гостевой спальне в Нови, а поясница болела от тяжелого, округлившегося живота, и Пенелопа лежала рядом, розовыми губами посасывая пальчик. Одилия посмотрела на расписанный облаками потолок и тотчас перенеслась в те бесконечные ночи, когда вот так лежала в доме детства и мечтала, жаждала, надеялась стать другим человеком.

Пока взгляд блуждал по нарисованным по трафарету облакам, ее вдруг осенило: а ведь она вернулась к исходной точке, вернулась в мягкие объятия скуки, неподвижности. Вроде бы все изменилось, а посмотришь – ничего.

Одилия приехала в Мичиган в надежде, что дома у родных она научится ценить новую жизнь, роскошь, богатство, друзей в высшем свете. Но нет, она по-прежнему себя чувствовала картонной фигуркой, которую вот-вот унесет ветром, по которой можно топтаться грязными башмаками.

И только воспитание дочери дарило ей капельку самоуважения, радости, хоть какую-то возможность распоряжаться. Поэтому четыре года назад она не раздумывая, без всяких сожалений пошла к своему гинекологу и удалила спираль. Мечтала превратить маленькое существо в человека, каким сама отчаянно хотела стать.

Родители вечно жалуются: время летит слишком быстро, детство ребенка – невинная, мимолетная пора, которой не успеваешь как следует насладиться. Для Одилии же детство Пенелопы тянулось с черепашьей скоростью. Она мечтала о дне, когда можно будет наконец заняться настоящим воспитанием, обучать дочь жизненным урокам, а не коротеньким словам. О подросшей девочке мечтала, не о малышке, чтобы воспитать ее непохожей на себя. А на деле Пенелопа уже в три года была слишком ласковой и послушной. Другие матери охали и ахали над кротостью девочки, а Одилия ждала от дочери своеволия, надеялась хоть как-то проявить себя, распоряжаться, а не жить тихо и незаметно, не быть в глазах Тома пустым местом – его вообще не заботило, есть она или нет.

Загадывала: пусть второй ребенок плачет и зовет ее ночи напролет.

Она зашла в тупик, опять стала невидимкой, превратилась для Тома в досадное недоразумение, с которым он обменивался парой слов, когда не сидел в домашнем кабинете-гробнице. А в последнее время еще и в козла отпущения, – муж изводил ее при первой же возможности.

Когда они познакомились, Одилия им очень дорожила, радовалась, что важна ему, что такой светский человек ее любит. Позже, когда переехали в Нью-Йорк, ей даже нравилось быть его бумажной куклой; она охотно позволяла себя одевать, украшать, слушалась его. Доверяла ему, а он вроде бы ценил ее, хотел сделать лучше.

Со временем она устала, захотела самостоятельности. Захотела решать за себя. Давным-давно перестала стремиться к решимости, самообладанию Пери. Десять лет спустя она вспомнила о прежних мечтах. Том теперь либо пренебрегал ей, либо презирал. А она молчала, ничего не делала.

Потом Пенелопа чуть не утонула в ванне, и в Одилии закипела злость, выплеснулась на поверхность. Одно дело равнодушно относиться к ней, жене, и совсем другое – к ребенку. После такого тревожного звоночка любой мало-мальски чуткий муж и отец перестал бы так много работать, больше ценил бы семью.

Только не Том.

Одилия сказала подругам – женщинам, с которыми выпивала, читала книги и дружила лишь потому, что их мужья работали с ее мужем, а он общаться с посторонними запрещал, – что собирается к отцу, недавно перенесшему операцию. Насчет операции она не соврала, хотя вообще-то отец себя прекрасно чувствовал. Это Одилии не помешал бы врач, даже мать намекнула. «Что-то с тобой не то», – мимоходом обронила она, ибо Одилия даже взрослой заслуживала лишь небрежного замечания.

Одилия проводила дни в Нови, разговаривая с Верой Макдоналд.

Или, скорее, с внутренней Верой.

Тебе нужно изменить свою жизнь, Одилия. Избавиться от мужа. Живи сама по себе, независимо. Том тебе мешает. В жизни столько всего интересного, Одилия! Столько возможностей себя проявить. Тому не нужна жена, которая может быть собой. Помоги себе сама.

Она спорила с Верой, объясняла: это исключено. С какой стороны ни погляди, она в проигрыше. Из-под власти Тома выбраться невозможно. Она слишком слабая. Бесхребетная. Зависимая финансово.

А помнишь консультацию с юристами перед свадьбой?

Да, Одилия помнила.

Тогда вспомни пункт: в случае смерти супруга, все его имущество переходит к тебе и детям.

Одилия застыла, сжала одеяло.

Нет, нет, этого пункта я не помню.

Еще как помнишь, – ответила Вера. – Том к тебе равнодушен. Любит командовать. Он – жадная свинья, его только бизнес волнует. Ему даже на дочь плевать! От него ни окружающим, ни родным никакой пользы, так зачем ему жить?

Одилия отпрянула от Пенелопы, и дочка хныкнула во сне.

Он ведь человек. Живой человек. Отец моего ребенка. Никто не заслуживает смерти.

Вера ненадолго умолкла, потом ответила:

Верни себе свободу. Тут ничего сложного нет. Тебя никто ни в чем не обвинит. Представь все так, будто он покончил с собой, будто не задался новый проект, и он впал в тяжелую депрессию, ни с кем не делился своими тревогами. Такой человек, как Том? Пф-ф, люди скажут: он не хотел попросить помощи. Постыдился.

Простой выход из положения. Он умрет, исчезнет из твоей жизни, а ты начнешь с чистого листа.

Одилия смотрела на облака на потолке. Они плыли, как настоящие облака в настоящем небе. Она повернулась лицом к Пенелопе. Дочка мирно дышала, ее сердечко билось. Как у нее, как у Тома.

Она не собиралась это делать. Конечно, нет. Просто все время проигрывала в голове веселый фильм. А когда закрывала глаза, погружалась в его ритм, словно превращалась в другую Одилию – женщину, которая без всякого шума убьет мужа, унаследует его деньги, поплачет на похоронах крокодиловыми слезами. Приятный был фильм, она улыбалась, да так радостно, даже стала гулять на солнышке впервые после приезда в Мичиган.

Она не хотела кровавого убийства. Да, злилась на Тома, может, и ненавидела. Но не до такой степени, чтобы желать мучительной смерти. Нет, пусть тихонько уснет вечным сном. Отравление угарным газом. Простой выход, как и сказала Вера.

Она все продумала еще до возвращения в Бруклин. Том каждый вечер проводил в домашнем кабинете, жутком подземелье, к которому она не подходила. Иногда там даже спал. Окон нет. Звукоизоляция. С газовым камином, чтобы сидеть, как средневековый рыцарь, и слушать рев пламени, – Том его зажигал каждый день до самого мая. Одилия зайдет в его кабинет, поколдует над камином, чтобы выделял угарный газ. Том всегда запирается, вот и пусть там сидит, а они с Пенелопой будут мирно спать в другой комнате в полном неведении. Он ничего не поймет – разве что перед тем, как потеряет сознание.

И все же она просто смотрела фильм. Лишь когда Том с обычной жестокостью обмолвился о своем романе с Верой Макдоналд, в голове Одилии что-то будто треснуло, и рассудок ее вылетел, как пылинка на ветру. Одилия всегда была здравомыслящей, уравновешенной, печальной, немного одинокой, и реальность от вымысла отличала. Например, понимала, что голос Веры в голове – ее собственный. И все-таки после того признания она стала желать Тому смерти.

Голос Веры умолк, его вытеснила ненависть к мужу. Одилию злила не измена, нет. Том отнял у нее то, что ей принадлежало по праву – любимую подругу, пусть и воображаемую. Запятнал единственный образец совершенства в ее противоречивой, несчастной жизни. Он испортил нечто драгоценное.

Поначалу она думала: врет, хочет вывести из себя. Когда Том уснул на диване, она взяла его телефон, залезла в сообщения. Прочла их переписку. Об одном Том однозначно солгал: в тот день Вера его вообще-то бросила. Одилия на всякий случай позвонила по этому номеру: вдруг Том под именем Веры сохранил номер какой-нибудь своей девицы, лишь бы позлить Одилию. Она молилась, чтобы никто не взял. Никто и не взял, но после щелчка автоответчик сказал голосом Веры – более низким и хриплым, чем Одилия представляла: она не может ответить, лучше ей написать.

Тут Одилию осенило.

Она взяла телефон Тома в кровать; он выпил снотворного и все равно ничего бы не заметил. Накрывшись одеялом, она еще несколько раз позвонила Вере. Тишина. Оставила ей несколько сообщений – длинных, подробных и горестных посланий с признаниями в любви, просьбами принять обратно. Каждое было безумнее предыдущего. Том якобы не знал, как без нее жить. Через два часа Вера заблокировала ее – точнее, Тома, – и Одилия удалила сообщения, спустилась вниз и положила телефон на место – Том всегда спал с ним чуть ли не в обнимку, как с плюшевым мишкой.

Теперь записка. Подделать почерк Тома было не так-то просто, одна-единственная ошибка могла ее погубить. Одилия задумалась, поставила себя на место Тома. Много писать нельзя. Все знали о его сдержанности. В итоге решила печатать. «Кто в наше время вообще пишет предсмертные записки от руки?» – мысленно съязвила она, печатая текст, а после удалила файл – за два дня до исполнения своего великого плана. Ограничилась несколькими предложениями, свернула записку и положила в ящик стола, где Том держал запасные зарядки. Пусть все запомнят, как он страдает по девушке, которая его отвергла, и желает всего наилучшего жене, к которой на самом деле равнодушен. Он бы взбесился, если бы узнал.

В ванной Одилия отрепетировала перед большим зеркалом, как будет звонить экстренным службам посреди ночи, когда почувствует запах серы. Она играла голосом, тренировала испуганный взгляд, давила из себя слезы «ужаса».

В день исполнения своего плана она пошла на ужин с Ширли.

– Как поехала усталой, такой и вернулась! Чем ты там занималась? – Ширли попивала шардоне, цвет которого напоминал Одилии глаза бешеной собаки. Вообще они встретились обсудить сбор денег для благотворительного фонда.

– Понимаешь, папа в больнице, я была с ним. Боюсь, отпуском это не назовешь. – Она расстелила на коленях салфетку.

– Бедняжка! Прости, если обидела. Так долго сижу с детьми, уже забыла, как с людьми разговаривать.

– Ничего, ничего. – Одилия отпила воды, украдкой оглядела ресторан. Все казалось тусклым, точно восковым. – Как Лайла?

Ширли закатила глаза.

– Да по-старому. Месяц почти дома не появлялась. Зато когда дома, все внимание уделяет мне. Тут жаловаться не на что. Правда, детей избаловала до ужаса. И как-то слишком увлеклась покупкой кроссовок, – болтала она.

Одилии нравилась Лайла. Сильная женщина с серьезной работой. Способна на искренние чувства, каких они с Томом не испытывали друг к другу даже в лучшие времена.

– Том не слишком рад моему приезду, – вдруг выпалила она, когда улучила минутку. Тоже неслучайно.

Ширли прищурилась, дернула бокал с вином, едва не уронила. Они дождались, пока официант подаст салат и уйдет.

– Почему ты так думаешь? – Она отрезала кусочек стейка, красный сок потек на зелень.

– Ведет себя странно. Ты же знаешь Тома, он своих привычек не нарушает. – Ширли кивнула. – А в последнее время сам не свой. Может, что-то случилось, пока я ездила в Мичиган.

Она тоже приступила к салату. Жареные креветки и на вкус были, как воск.

– Спросишь у него, почему так? – Сыр с плесенью в салате Ширли размяк в мясном соке.

Одилия выдержала паузу.

– Не знаю. Я ведь совсем недавно приехала. Не хочу набрасываться с порога.

Ширли кивнула, допила вино.

– Надеюсь, ничего серьезного. Вот уж чего тебе не надо, так это мужа, который не может немного пожить один. Уезжать и волноваться каждый раз, что убежит…

Одилия кивнула, допила воду. Язык, восковый, как и все в ресторане, прилип к небу.

Вернувшись, Одилия прогулялась по дому – больше в нем не будет его запаха. Она завязала на шторах кисточки, которые заставил купить дизайнер, пригляделась к стене с нарисованными вручную трельяжем и фонтаном. Провела ногтем по дурацкому кухонному уголку, на котором настоял Том, хотя они не готовили. Долго смотрела на царапину от ножа на мраморе, проверила ее пальцем.

Потом взяла стакан воды и села во дворе. Стоял чудесный весенний день. Даже куртка не понадобилась. Дети бежали из школы домой, о чем-то беззаботно болтали радостными голосами. Скоро няня приведет Пенелопу из бассейна. Скоро Одилия вдохнет запах хлорки, от которого никак не удавалось избавиться, как бы дочку ни мыли после плавания.

Одилия зашла в кабинет Тома, широко открыла дверь – пусть проветрится напоследок.

Перед тем, как приступить к исполнению плана, она все хорошенько изучила в библиотеке Нови. В газовом камине, как у Тома, можно было перекрыть выход угарного газа, и поправить это получилось бы, только когда огонь уже не горит. Он в таких случаях из синего становится желтым; Том вряд ли это заметит. Одилия не сомневалась, что он потеряет сознание прежде, чем почувствует неладное. Комната без окон, щель под дверью совсем тонкая, вряд ли газ просочится в другие комнаты. Датчик дыма слишком далеко и не сработает, но Одилия на всякий случай вытащила батарейки.

«Снапи» перенесла его компьютер из домашнего кабинета в головной офис: новое правило гласило, что сотрудники не должны больше работать из дома. Том ждал, когда доставят какой-то новомодный ноутбук, однако все равно запирался в кабинете. Работал над «секретным проектом, не связанным с технологиями». Одилия только глаза закатила.

Перекрыв выход угарного газа в резиновых перчатках, чтобы не оставить следов, она заказала на ужин питу с фалафелем. Услышала, как вернулся Том – хлопнула входная дверь, скрипнули ботинки. Она терпеть не могла этот скрип. Том налил себе попить, выдохнул после первого глотка. Одилия не хотела его трогать. Зачем? Прощальных слов она не припасла.

Одилия уложила Пенелопу спать, прочитала ей сказку, погладила по голове и смотрела, как у дочки слипаются глаза.

– Ты хочешь жить втроем – только мама, Пенни и маленький? – прошептала она, погладила пальцем кончик ее носа, переносицу. Пенелопа мерно дышала во сне.

Одилия спустилась на второй этаж, прислушалась, не скрипят ли дверные петли в кабинете. Выпила таблетку от аллергии, чтобы успокоиться – у них есть легкий снотворный эффект, а настоящее снотворное врач запретил. Затем сидела в темноте и смотрела, как пляшут очертания предметов. Ничем заниматься не хотелось, все казалось каким-то ненастоящим. Она ввела пароль – день рождения Веры, – но даже телефон не мог ее отвлечь. Наоборот, яркий экран и громкие звуки раздражали.

Пока она ждала, у нее кончилось терпение. Хотелось поскорее закончить дело. А вдруг Том все же догадается, заметит желтое пламя, успеет выйти из кабинета? К чему рисковать?

Одилия оставила телефон на диване, поднялась в спальню, взяла снотворное у Тома с тумбочки. Спустилась и налила ему пино-нуара, невольно заглядевшись на водоворот в пузатом бокале, который Тому вздумалось купить. Растолкла снотворное айфоном Тома и насыпала порошок в бокал. Тот опустился на дно бокала, и Одилия тщательно все размешала, пока гранулы не растворились в напитке.

Она пошла в кабинет с бокалом в руке, едва не пританцовывая по дороге, насколько позволял растущий живот и легкая вялость после таблетки от аллергии.

– Я принесла тебе вина, – пропела Одилия и даже не заметила, как закрылась дверь, а ручки не было, ее выломал Том.

Он лежал лицом на кипе бумаг с чертежом какого-то загона, вроде бы для тех удивительных пони со сверкающими боками, которых они гладили в ночь знакомства. Том уже потерял сознание, хриплые выдохи вырывались из обмякшего рта.

Одилия улыбнулась.

А потом услышала, как щелкнул за спиной заедающий замок.