Полтора года назад

Он смотрел, как Вера ходит по галерее – изящно и в то же время целеустремленно. Каждый шаг был не случаен. Конечно, он того и ожидал, не зря заходил в ее профиль. Однако в реальной жизни это зрелище буквально захватывало. Завораживало.

Том не привык встречаться с женщинами своего уровня; он терялся и дрожал, будто вновь стал десятилетним мальчишкой, которого последним взяли в команду по софтболу. Секрет таился не только в красоте, хотя и это важно. Она была потрясающе сложена, черты замечательно гармонировали, а теплая кожа сияла. Хотя истинная сила Веры крылась в решительности – она говорила, ходила и ела так, как ей хочется. Брала желаемое, чего бы это ни стоило, и шла по головам, если придется.

Он хотел пустить в ход свое слегка запылившееся обаяние, влюбить ее в себя, а потом похвастаться победой перед женой. Погляди, на что я способен. Погляди, кого я украл прямо у тебя из-под носа. Имеешь право вернуть в нашу жизнь Пери, да? А посмотри теперь, как могу отомстить я. Что ждало Веру в конце его забавной игры? Ну, об этом он не думал.

Теперь его решение казалось жалким ребячеством, попыткой подорвать и без того шаткий брак. Во плоти Вера оказалась еще привлекательнее, чем в интернете. Понятно, почему Одилия так ею одержима, так отчаянно ей подражает. Ему уже не хотелось отпускать Веру. Он угодил в ловушку собственной лжи: рассказывал ей о своих убеждениях, принципах, притворялся мужчиной, который способен Вере понравиться. А после захотел стать таким ради нее – добрым, ласковым, в чем-то робким; сильным, но ранимым.

Он хотел ее впечатлить, вот в чем беда. Отчаянно стремился показать себя с хорошей стороны, убедить ее: он не опасен. Конечно, билеты на выставку Вера сочла бы бестактным подарком, очевидной попыткой понравиться. А он стремился дать ей необычный опыт, уникальный опыт. Вот в чем суть, вот в чем отличие. Ему важны были ее чувства и мысли.

Наутро Том любовался, как она спит в постели его жены – губы приоткрыты, в уголке скопилась слюна. Он хотел засунуть туда палец, и пусть посасывает влажным ртом. Но одернул себя, тихо встал с постели. Принес ей поесть, как добрый внимательный мужчина. Когда-то он так уже делал. До Пери, до Одилии.

А когда вернулся, они лежали голыми вдвоем, яичный желток капал на простыни, на подушки просыпался кунжут с бейглов. Том прикусил губу Веры, слизнул авокадо у нее с носа, и она тихонько промычала, подвинулась к нему – Том не удержался, поцеловал ее веки, нос, губы. Она вскружила ему голову, он медленно, но верно тонул. Опять все, как с Пери. Увлечение, которое вдруг закончилось, когда появилась Одилия – предсказуемая и послушная, прямо как на заказ.

– Чего ты боишься? – внезапно спросила Вера, устремив на него немигающий взгляд.

Том приобнял ее, коснулся поясницы.

– Ничего. Ничего не боюсь, – ляпнул он, не подумав.

Спина Веры чуть заметно напряглась. Он сказал что-то не то. Настоящий Том, которого он решил скрывать, поднял свою уродливую голову.

– Точнее, я боюсь за близких. За дочь.

Он заглянул в укромный уголок души, где скрывалась истинная натура. Да, мысль об утрате Пенелопы отозвалась слабой пульсирующей болью – вероятно, рудиментарное чувство, просто инстинкт. Ребенка он не хотел, почти не знал дочку, да и не слишком стремился узнать. Досадный случай в ванной тому только подтверждение.

Вера чуть отодвинулась и подняла голову, чтобы лучше его видеть.

– Ты обманываешь, да? Я не просто так спросила. – Она легла набок, поглядела на него снизу вверх. – Знаешь, чего я боюсь? – Она провела рукой по волосам у него на груди. – Боюсь потерять все, чего достигла. Карьеру. Стать бессильной, униженной, потерять веру в себя. Потерять себя.

Если бы он придвинулся ближе, ее черты расплылись бы в пятно.

– Этого не будет. Не делай глупостей, вот и все. Не делай поспешных выводов. – Он застенчиво улыбнулся, но не получил улыбки в ответ.

– Так чего ты боишься? – спросила она уже громче, с напором, будто они не лежали совсем близко.

Том привстал, закинул руки за голову, посмотрел вбок, на Веру.

– В чем-то мы с тобой похожи. Мне тоже нужна власть. А если ее отнять, меня не станет. Не знаю, кем тогда буду.

Вера коснулась губами его губ.

Когда она порвала с ним по телефону, он не сразу понял. Стоял у входа в закрытый клуб, собирался на обсуждение новой сделки, а ноги вдруг стали ватными, сердце рухнуло чуть ли не в пятки. Только на второй-третий раз он понял смысл написанного.

Том догадывался, что этим кончится. Не дурак же. Вера его избегала, молчала в ответ на сообщения, мольбы о прощении. На днях он все зло выместил на дверной ручке в домашнем кабинете – так яростно ее повернул, что сломал механизм. Пришлось закрываться на задвижку, а она не слишком хорошо работала.

Нет, получить такое сообщение, такой отказ… Очень больно. Как резкий удар в живот. В нем пробудилось забытое с детства чувство, еще с тех времен, когда его толкали сверстники, когда на детской площадке писали мелом оскорбления в его адрес, когда в седьмом классе девочка вывела на клочке бумаги красной ручкой: она никогда не пойдет с ним на танцы, уж лучше умрет, уж лучше ее мама тоже умрет. С тех времен, когда за ужином родители смотрели лишь на Брендона, а Тому слова не давали сказать, и он сгорбившись сидел над мясным рулетом и водил вилкой по горке пюре.

– Ты как с того света явился, – хохотнул Даррен Беннингтон, когда Том вошел на совещание, и все остальные рассмеялись.

Совет хотел, чтобы Том вернулся в головной офис на полный день. Компания занялась прямыми продажами, и без Тома было не обойтись. Его оборудование со всеми данными собирались перевезти из домашнего кабинета в головной офис.

Он сидел на совещании, сжав кулаки, отвечал заикаясь, а в мыслях проигрывал каждое слово из сообщения Веры. Все кончилось совсем не так, как надо. Том влюбился и ждал, что все пойдет точно, как он мечтал, перерастет под его присмотром в подлинное чувство. Да, планировал он другое, однако хотел, как теперь выяснилось, именно этого.

Даррен молол языком, а Том пытался вспомнить, когда Вера к нему охладела. За ужином в ресторане, куда они прежде ходили с женой? Он зря поторопился; только за столиком понял: друзья Одилии могут их застукать. Разволновался, сказал Вере. Надо было держать рот на замке.

Когда он говорил по телефону о Пенелопе, Вера тоже отстранилась. Подумаешь, семейная ссора! И потом, Вера ведь не знала, какие слова звучали на том конце провода. Вряд ли женщину, привыкшую ставить других на место, оттолкнул бы маленький приступ злости. Да Том и голос-то повысил, чтобы немного покрасоваться: он ведь и на работе, и дома играл важную роль. А Вера убежала. Ей не понравилось, Одилия этого якобы не заслужила.

– Том? – спросил его кто-то. Что ж, пусть повторят, ничего страшного. Том покрутил головой, похрустел шеей. – Прости, что?

Видимо, спрашивал его Даррен: судя по взгляду, хотел дать ему в нос. Однако сдержался, сохранил лицо. Все смущенно заерзали в креслах. Впрочем, какая разница?

Даррен повторил вопрос, а Том опять задумался о сообщении. Руки тянулись к телефону: может, если долго разглядывать серо-черный пузырь текста, как Священное Писание, удастся извлечь какой-то смысл.

Домой он вернулся поздно – заглянул по дороге в какой-то унылый бар, не ходил в такие еще с университета. В прихожей чуть не споткнулся об открытый чемодан, и косметика из бутылька брызнула на пол, как гной из инфицированной раны. Вернулась жена. И почему-то злилась. Стояла на кухне, и живот ее раздулся больше прежнего, нелепо смотрелся на худом теле. В прошлом году они поменяли мебель: поставили шкафчики с дверцами-жалюзи, новый стол, холодильник последней модели. Да и газовая плита плоховато работала, пришлось заменить. Глупая, ненужная трата: все равно они кухней практически не пользовались. А теперь Одилия что-то взбивала в миске, да так яростно – того и гляди мышцу потянет.

– Пенелопа заснула. Иди хотя бы поздоровайся с ней. А то она забыла, как родной отец выглядит, – процедила Одилия, не поднимала глаз от миски.

Том подошел поближе, в нос ударил запах лука. Попытался прижать ее к себе, она все равно не подняла глаз, продолжала ожесточенно взбивать белки.

Том приподнял подбородок Одилии, нежно поцеловал в губы.

– Отвяжись, – прорычала она, оттолкнула его миской.

Том послушался, ушел в угол кухни.

– Я кое с кем встречаюсь, – мягко промолвил он. Слова сами сорвались с губ. Он повторил с наслаждением: – Я кое с кем встречаюсь.

Одилия наконец перестала взбивать, прижала миску к груди.

– Кто бы сомневался! – Она закатила глаза. – Я и в первый раз услышала, не глухая.

Одилия поставила миску, включила плиту; заплясало синее пламя под сковородкой с антипригарным покрытием, в которую Одилия все равно налила масла.

Том сжал руку в кулак.

– Не хочешь узнать, с кем?

Она добавила лук.

– Не очень. Господи, ты такой скучный! С тренером по фитнесу? Наверняка какое-то клише. Уж извини, ты не настолько интересный, чтобы искать любовницу вне привычного круга общения.

Лук зашипел на сковороде. Том сжал в кулак другую руку.

– Ты меня совсем не знаешь.

Одилия вновь закатила глаза.

– Я знаю, что ты слабый. Пери пробудила самые болезненные стороны твоей натуры, а ты ей позволил. Ты вздорный, бессильный, самолюбивый и жалкий человек, Том. И мне жаль несчастную, которую ты на сей раз очаровал. Слава богу, это не я. И слава богу, что у меня хватило смелости все высказать. – Она достала большой нож, перец. Вынула сердцевину, принялась резать. – Не спросишь, как я съездила?

Он слушал ее, открывая и закрывая рот, стискивал зубы от каждой нападки.

– С Верой. Я встречаюсь с Верой. С Верой Макдоналд. Тебе не хватило смелости с ней познакомиться, узнать ее получше. Вот я и узнал ее за тебя.

Одилия с грохотом уронила нож. А когда посмотрела на Тома, он чуть не бросился за ножом, а то, пожалуй, она опередила бы, такой яростью сверкали ее глаза, отражая тусклый свет. Она меня сейчас убьет. Ее лицо исказилось, губы сжались, точь-в-точь готовая к броску змея.

Сработала пожарная сигнализация: лук в раскаленной сковороде дымился. Одилия заплакала.