Полтора года назад

Он заказал им обоим семгу, однако Одилия к своей почти не прикоснулась. Они впервые ели без ребенка. «Хватит звать ее ребенком! – возмущалась Одилия. – Ей почти три года!» Том детей не хотел. Они обсудили вопрос еще перед свадьбой и вообще во многом пошли друг другу на уступки.

А теперь Одилия заявила: она беременна вторым.

Когда они только договорились насчет детей, она по нему с ума сходила. Стоило лишь коснуться ее руки, спины, и она сразу таяла. Привести кого-то еще в их счастливый дуэт, испортить уже тогда упорядоченную жизнь? Нелепость. Правда, со временем Том понял: все меняется. Какой бы покладистой ни казалась женщина в начале отношений, это чаще всего притворство. Его жена хотела ребенка. Добилась своего. Захотела еще. И снова добилась. Наверняка перестала принимать противозачаточные.

– Я ведь тебе такой нравлюсь, голодной и хрупкой, как олененок? Даже когда беременна? – Одилия безотчетно коснулась живота, хотя он еще и не вырос. Отпила газированной воды. Первые слова, которые он услышал; вообще она говорила давно, мягкие губы смыкались и размыкались, как у куклы чревовещателя. Но лишь эта фраза достигла ушей, а остальные слова потонули в шуме, точно шепот.

– Конечно. Не хочу тебя видеть пухлой провинциалочкой. Но ты совсем отощала. Вроде так сейчас не модно? – Честно говоря, он похудения не заметил. Просто в последнее время любил ее подначивать, напоминать, в кого она превратилась благодаря его деньгам. И кем была. Если бы не он, так бы и вкалывала в каком-нибудь занюханном зубном кабинете. Не лучшее поведение с его стороны, однако удержаться не получалось. После такой-то новости.

– Я за модой не успеваю, – пробормотала Одилия, отпив еще воды и жадно глядя на его шампанское. Уже выпила на той неделе разрешенный врачом бокальчик.

Она его теперь ненавидела? Том часто думал, как назвать ее чувство – ненавистью или безразличием? А если бы он исчез, порвал с ней, велел управляющему финансами лишить денег ее, ребенка, второго ребенка, вычеркнуть их из завещания, забрать ее долю в компании? Тогда бы она тоже недовольно бурчала? Или валялась бы у него в ногах? Или, как думал он в самые тягостные минуты, радовалась бы без него и его денег? Наслаждалась бы свободой?

Она точно мысли его прочла; подняла взгляд, подцепила вилкой кусочек семги, принялась задумчиво жевать розовую плоть.

– Хочу уехать ненадолго. Увидеться с семьей. – Одилия откинулась на стуле, словно подначивала, проверяла, помешает ей муж или нет.

Он знал, почему она так себя ведет, почему его наказывает.

Он чуть не утопил ребенка. Купал ее и отвлекся на телефон. Одилия заглянула всего минут через пять, а ребенок оказался под водой, пока Том не отрывал глаз от экрана. Одилия закричала, вырвала телефон у него из рук, достала тонущего ребенка, и малышка зарыдала во все горло, захлюпала носом.

– Совсем рехнулся?! – прорычала жена, унесла девочку и оставила его в ванной с разбитым телефоном.

Том чувствовал себя отвратительно. Вот, оказывается, на что он способен, когда забывает за собой следить. С тех пор он еще сильнее отдалился от Пенелопы. Если он даже искупать ее не может, что уж говорить об остальном? Об отцовстве в целом? Надо исправиться, а вот как, он не знал и думать не хотел. Поэтому и бросил равнодушно:

– Ладно.

Он тоже подцепил кусочек рыбы, прожевал, запил шампанским. Не стал поднимать шум, уговаривать остаться, признавать: он теперь сам себя боится. Не стоило вносить еще больше смуты в наперед продуманную жизнь.

– И все? – тупо спросила Одилия. – Даже не спросишь, надолго ли еду? Между прочим, я и Пенелопу с собой беру. – Она до сих пор верила, что может его шантажировать девочкой.

Он лишь пожал плечами.

– Поступай как хочешь. Не моя забота. – Противный голосок внутри подстрекал помучить ее, разозлить хорошенько. Поглядеть, как нахмурится – она всегда хмурилась, когда расстраивалась, не понимала чего-то, терялась.

– Надо же, а раньше была твоя… И вообще, я разрешения не спрашиваю! – Одилия промокнула губы салфеткой.

На самом деле, еще как спрашивала. Когда они только начали встречаться, сразу обговорили: жить они станут уединенно, без шумихи. Из-за прошлого Тома им нужно тщательно отбирать друзей. Конечно, она тогда не знала всей правды о его грешках, слишком была влюблена и не понимала, от чего отказывается.

Они сидели молча; прищурившись, Одилия смотрела на еду, вилкой гоняла ее по тарелке.

– Знаю, тебе плевать, но я уже купила билеты. Мы уезжаем в марте. Обратный билет я пока не взяла. Поживу у родителей. Найти меня труда не составит, если захочешь. – Она смерила его сердитым взглядом. Вид у нее был усталый, даже изнуренный, точно ей всю душу вымотали. Когда она такой стала?

Столик он выбрал хороший, в уголке зала – вдали, так сказать, от обезумевшей толпы. Одилия себя чувствовала отрезанной от всех. Собственно, он ее в каком-то смысле и отрезал – от семьи, от знакомых из родного города. С другой стороны, она сама хотела от них отдалиться, позабыть о прежней жизни, прежнем лице. Он ее не принуждал.

Том оплатил счет, вывел ее из ресторана, вызвал такси. По утрам он ездил с личным водителем, а по вечерам предпочитал независимость, чтобы персонал не знал о его передвижениях. Разумеется, жене это не нравилось. Она побаивалась ждать водителя на улице. Даже спустя годы не привыкла к жизни в большом городе, до сих пор сверялась с картой на телефоне, давала мелочь бездомным. Избегала метро. Он лишь посмеивался над своей провинциалочкой.

Том хорошо помнил, когда свет в глазах жены потух, когда она поняла: жизнь ее мечты не так уж и хороша, а муж совсем отдалился из-за работы. Случилось это во время ее первой беременности: Одилия ждала от мужа заботы, а потом поняла свою ошибку. Они сидели перед телевизором; ее потный, покрытый венами живот отвратительно торчал – непрошеный, неприятный гость. Пожалуй, так и о ребенке можно было сказать.

Она закинула ноги на стол. Тоже, разумеется, неопрятные, разбухшие, потные. Ее ступни всегда вызывали у него оторопь, походили на жилистые куски ветчины в лавке мясника. Одилия почесывала лодыжку шишковатым пальцем левой ноги.

– Убери ноги со стола, – не сдержал Том отвращения.

Конечно, она привыкла к его приказам, ценила его любовь, его попытки превратить ее в женщину, достойную любви Тома Ньюберна. Но тогда в его словах не сквозила гадливость. Она тотчас подняла на него обиженные глаза, эдакие лужицы слез, не успел он даже исправиться, подобрать выражения помягче. Потом встала с дивана и ушла наверх вместе со своим огромным животом. Несколько дней с ним не разговаривала. А когда заговорила, голос у нее дрожал от раскаяния и смятения. Это он ее такой сделал.

Теперь по дороге домой она молча смотрела в окно. Том достал телефон, посмотрел на плоды трудов Сая, двадцатилетнего хакера. Та девушка сидела только в двух приложениях: эксклюзивном, для людей определенного положения, и еще одном, где женщина пишет первой. Последнее, конечно, не подходило.

Пока жена сидела у него под боком, Том создавал профиль – расставлял ловушку, дрожа от восторга. О, как жена его возненавидит, как вскипит! А ему только того и надо.

Заслужила. Своим предательством.