Сейчас

Город взмок от жары, лето с внезапной жестокостью вытеснило весеннюю прохладу, хотя стоит только середина июня. Я будто пробираюсь сквозь густой туман, влажность тянется за мной шлейфом. По шее стекает пот. Лениво гадаю, стоило ли мазаться солнцезащитным кремом, наносить толстым слоем, как делали родители, когда я была маленькой. На асфальте, как говорится, хоть яичницу жарь.

Мне нравится жара, нравится ее беспощадность. Она, как грубый скраб, счищает слои лжи, обнажает суровую правду. Несколько кварталов я иду в тени, потом вновь выхожу на солнце; оно припекает плечи. На небе ни облачка.

Я дважды, трижды проверила свою находку, свое открытие. Ненадолго поверила: моя жизнь так крепко переплелась с жизнью Одилии, что я переношу свой опыт на нее, не могу нас различить. Но нет, сомнений не осталось. Она меня знала. Поначалу я думала: она пыталась ему намекнуть, что знает об измене, нарочно публиковала копии моих фото, эдакие злобные намеки. Только публикации начались раньше, заметно раньше. За много месяцев до моей встречи с Томом – уже тогда она следила за моими образами, повторяла каждый мой шаг. Зачем? Для чего? Таких совпадений не бывает. Но ведь он нашел меня в приложении! Не искал меня сам. Правда же?

И за каким чертом они втянули меня в свои дрязги? Они умерли, с них не спросишь. Впрочем, кое-кого расспросить можно, хотя и тут надежды мало.

Поднимаюсь на крыльцо и даже не думаю позвонить или постучать – в цветочном горшке наверняка спрятан запасной ключ Беннингтонов, не дали же они свой. Да, вот он, хорошо зарыт. Толкаю дверь и погружаюсь в прохладный полумрак. Слава богу, кондиционер работает, осталось лишь привыкнуть к темноте. Я словно в подземелье очутилась. Хоть отдохну от палящего солнца. Правда, кондиционер очень уж усердный, скоро в доме слишком похолодает. Какая бы жара ни стояла на улице, волей-неволей потянешься за свитером.

Зову Пейдж, пытаюсь найти. Она и правда превратила дом в какую-то гробницу, приготовилась к страшному пеклу. А я предупреждала: жара в Нью-Йорке это вам не шуточки. Нигде нет такой влажности, вони потных тел и мусора, а загрязненный воздух вкупе с влажностью превращает улицу в ад.

Наконец, нахожу ее в кровати – крепко спит, завернувшись в два одеяла. Рядом остатки коктейля – судя по всему, давно растаявший лед. Не слишком-то изящно она дремлет. Рот открыт, к уголку прилипли волосы. Неподвижна, похожа на труп; челюсть отвисла. Слегка всхрапывает. Хорошо хоть Джексона здесь нет.

– Пейдж, – тихо зову я. Слишком тихо. – Пейдж! – кричу прямо в ухо.

Она вскакивает, испуганно озирается и замечает меня.

– Ой, привет. Что случилось? – Пейдж шарит по прикроватной тумбочке, находит наконец полупустую бутылку воды, залпом допивает. Взгляд проясняется. – Извини, что вырубилась у Беннингтонов. Честно говоря, даже не помню, как доехала. – Она икает.

Сижу на краю постели, подбираю слова. Во мне просыпается непривычная застенчивость. Не подумала, что такую новость трудно сообщить с уважением к Одилии, к ее памяти. Я не подготовилась, не нашла подходящих выражений. Наверное, придется показать.

– Можно твой ноутбук?

Пейдж медленно кивает, поднимается; волоски у нее на ногах встают дыбом от холода. Отдает мне ноутбук, и я сразу берусь за дело: захожу в «Инстаграм», открываю свой профиль, открываю профиль Одилии. Наблюдаю за лицом Пейдж. Она и бровью не ведет. Скорее всего, сама немало времени провела на страничке Одилии в своих непонятных попытках воссоздать ее жизнь.

Тогда я показываю. Переключаюсь между вкладками, все объясняю без слов. Когда фотографии кончаются – всего их десять, – я внимательно смотрю на Пейдж, пытаюсь прочесть выражение на ее лице.

– Твоя сестра меня знала. Следовательно, и Том знал. Не совсем понимаю, что к чему. Конечно, это ничего не меняет. И все равно странно. – Судорожно подыскиваю слова, потому что Пейдж хранит молчание. – Уверена, Одилия ничего плохого не имела в виду. Мы обе знаем, кто настоящий виновник, кто злодей. Но она ведь твоя сестра. Можешь подсказать, что это значит?

В комнате становится прохладно, даже холодно, а жужжание кондиционера вдруг кажется слишком громким. Пейдж устало выдыхает, точно целый месяц терпела. Встречается со мной взглядом, скрещивает ноги на кровати.

– Вера, я знала. Знала. Поэтому и захотела с тобой встретиться.

Мы сидим за большим обеденным столом из стекла и оникса, и Пейдж мне все рассказывает.

Правда, сначала делает себе «кровавую Мэри». Начинает запросто:

– Вера, я тебе врала о причинах. Но давай начнем сначала. Одилия меня в общем-то ненавидела.

Пейдж подтверждает намек Брендона Ньюберна: она и правда была в семье звездочкой, с самого рождения – родители о ней мечтали и завели ее осознанно. Ей с детства все удавалось, а вот Одилию задвинули в тень.

– Думаю, последней каплей стало мое поступление в академию имени Шермерхорн. Она уехала из города, когда меня приняли. – Пейдж опускает взгляд на коктейль, помешивает сельдереем. – Я там продержалась всего семестр. Курила травку, вот меня и выгнали, пришлось с позором вернуться в Вайнек. Потом папе дали работу в Мичигане, мы переехали. Полагаю, он тоже меня стыдился. Еще бы, вырастил маленькую звездочку, а она так накосячила! Иначе бы он из родного города не уехал.

Пейдж хрустит сельдереем, зеленые волокна застревают между зубов, а я гадаю: при чем тут я, при чем тут подражание Одилии?

– В Мичигане было неплохо. Я поступила в местный университет. Когда окончила, стала работать с недвижимостью, как папа, только в округе Блумфилд-Хиллс. С недвижимостью высокого класса. Получалось хорошо. Я с детства поглядывала на людей, у которых было по два дома. Или по три. Мечтала о такой жизни, но догадывалась: нужно мыслить масштабнее. Вот и придумала бизнес-план. Что если бы мультимиллионеры со своими домами для зимнего отдыха, домами у озера, домами на пляже, домами-инвестициями вошли в элитный клуб, который позволял бы им меняться домами, когда в них никто не живет, а так обычно и бывает? Типа как «Эйрбиэнби», только суперэксклюзивный.

Глаза Пейдж горят, уголки губ ползут вверх. Ей приятно все это мне рассказывать. Надеется, что я поддержу?

– Я из кожи вон лезла, чтобы устроить встречу с одним инвестором, который кое-чего добился с приложением для фитнеса. А он говорит: «Идея хорошая, но если хочешь продать элитный товар, нужно и выглядеть соответствующе, разбираться в образе жизни целевой группы, а я не уверен, что у тебя получится. Вот если бы ты уговорила какого-нибудь топового инвестора из Нью-Йорка или Сан-Франциско, я бы тоже вложился». – Пейдж рассеянно помешивает коктейль огрызком сельдерея. – Не самые приятные слова, но я не сдавалась. Я поняла, о чем он, и позвонила Одилии, она ведь знала нужных людей. Хотя мы близко не общались, я надеялась, что она ради меня подсуетится. Она сказала: «Хорошо, займись бизнес-планом, а я передам Тому и его знакомым». Так я и сделала. Несколько месяцев искала полезных людей, общалась со специалистами, вносила правки в план. Потом Одилия приехала в гости к родителям, и я подумала: «Вот она, прекрасная возможность показать свою работу».

Пейдж опять вынимает сельдерей и жует с такой яростью, что в мою сторону брызжет сок.

– И знаешь, что потом? Она даже не посмотрела. Пообещала показать Тому, а сама знаешь, что сказала? – Пейдж прищуривает глаза, чеканит гневно: – «Пейдж, тебя никто не станет слушать. Твой инвестор прав. Тебе в этом мире не пробиться. Ты одеваешься не так, не имеешь нужного опыта, в тебе нет класса. Попробуй пробиться через постель, это твой потолок». – Она роняет последнюю фразу, кривя губы. – Вот и все. Столько труда, и такой плевок в лицо. Я ее упрашивала, умоляла. Не могла же я просто взять и отправить проект Тому! Я едва его знала. Одилия и слушать не стала. «И вообще, не хочу зря трогать Тома». А ведь он ей муж!.. Я страшно разозлилась и решила добиться своего без ее помощи. – Пейдж вздрагивает – то ли от этой истории, то ли от холода, то ли от коктейля. Кто знает.

Она раз за разом подглядывала, как Одилия снимает с телефона блокировку, следила, как танцуют над экраном пальцы сестры, и со временем разгадала пароль, вот только Одилия никогда телефон не оставляла. И тут Пейдж улыбнулась удача.

Было воскресенье, Одилия прикорнула на кровати в гостевой спальне, а телефон лежал на подушке. Пейдж потихоньку его стянула, ввела пароль и отправила бизнес-план Тому от имени Одилии. Любопытство оказалось сильней, и Пейдж залезла в приложения сестры. Зашла в «Инстаграм», открыла сообщения. Ничего особенно не обнаружила, зато в «Сохраненном» нашла целый склад фотографий из одного и того же профиля. Снимки, точь-в-точь похожие на посты Одилии в последнее время.

Пейдж не слишком удивилась: подумаешь, сестра вдохновляется чьим-то профилем. Странновато, но ничего ужасного. Подписчиков у меня было много, как у небольшого инфлюэнсера.

Пейдж это вспомнила только потом, когда узнала мое имя, увидела мое фото в новостях о смерти сестры. И сразу рассказала детективам: ее сестра знала любовницу мужа, следила за ней месяцами, надо все изучить повнимательнее. Больше никому не рассказывала – ни друзьям, ни семье. Вопрос ведь очень щекотливый.

Сложись все иначе, будь в деле несколько подозреваемых, то копнули бы глубже. Однако копать не стали. Дело было очевидное, его хотели поскорее закрыть.

– Он меня разыскал, – шепчу я. В ушах звенят слова Колина Чиррока, которые меня так рассердили: Том изменил жене нарочно, хотел позлить. Потираю виски. – Пейдж, почему не сказала?! Ее друзья знают, что она за мной следила?

Глаза Пейдж холодно блестят. Мне как-то не по себе, точно пришла на бой безоружной.

– Больше никто не знает. По крайней мере, я ничего не слышала. О таком молчать не станешь. – Она отпивает коктейля, пачкает рот красным. – Том умер через неделю после моего письма. Не знаю даже, успел ли прочесть. Прошел уже год, а толку нет. Одилия по щелчку могла все устроить, а я из кожи вон лезла, и ничего. А потом поняла: можно использовать тебя. Если Одилия считала тебя светской дамой, копировала тебя, то ты вполне можешь провести меня в свой мир. А заставить тебя легко – ты ведь передо мной виновата.

– Могла бы просто сказать, – с трудом произношу я. – Помогла бы.

Пейдж меряет меня долгим взглядом.

– Когда мы только познакомились, ты сказала, что не любишь помогать. Мы обе прекрасно понимаем, что сыграть на твоем чувстве вины было надежнее. Мы не такие уж разные. Обе целеустремленные. Обе выросли, глядя на жизнь мечты. Тебя полезно было изучить. Да и сейчас полезно, чего уж. – Она преспокойно вытирает губы тыльной стороной ладони, словно нет ничего удивительного в ее равнодушии к смерти сестры, в ее деловом подходе. Впрочем, я и правда не слишком удивилась. – Тут дело совсем не в Одилии. Она уехала десять лет назад и жила жизнью, о которой я мечтала. Я тоже хочу так жить. Я заслужила. И своего добьюсь. Джексон на следующей неделе представит меня одному инвестору. Я многим тебе обязана, Вера. Спасибо. – Она расправляет плечи. Похоже, гордится, что во все меня посвятила, сбросила с души груз.

Мне хочется кричать. Моя прическа, ее прическа. Моя одежда, ее одежда. Мои пальцы, ее пальцы. Все украдено безумными сестрами.

Я обнимаю себя руками. Это уже слишком. Мое притворство, ее притворство. Притворство Тома, Одилии. В голове пульсирует боль, «кровавая Мэри» пахнет менструальной кровью, темной и зловонной.

Но перед уходом я хочу кое о чем спросить Пейдж – как выяснилось, куда более коварную и расчетливую, чем я думала. Достаю фото Пери, Тома и неизвестной девушки. Пейдж вздрагивает, подносит ладонь ко рту.

– Знаешь эту девушку? – Показываю на ту, которую держит Пери.

Пейдж кивает.

– Откуда у тебя фото? Где взяла?

Я обхожу вопросы молчанием.

– Кто это?

Она называет имя.

Хватаю фото, иду к двери.

– Никому ни слова о фотографии, ясно? Если не хочешь, чтобы рассыпалась твоя драгоценная новая жизнь.

Пейдж торжественно кивает.

На пороге мне в голову приходит еще мысль.

– А ведь Том меня нашел в приложении для знакомств. Вроде бы случайно, но, похоже, нет. Как так получилось?

Пейдж смотрит на меня чуть ли не с жалостью, словно я сморозила глупость.

– Это же Том Ньюберн. Основатель «Снапи». Наверное, взломал приложение и нашел твой аккаунт.