Сейчас

Прихожу в Коббл-Хилл с целыми сумками одежды. Будто маленькое семечко дает крохотный росток прежней меня. Руки ноют под тяжестью сумок, ноги втиснуты в лодочки, короткие черные брюки обнажают лодыжки. Пейдж открывает дверь в спортивном костюме. Ее глаза сияют при виде одежды – вся она из моего шкафа, не ношена уже целый год. Приятно, когда есть чем занять мысли, когда находится дело, можно распоряжаться и составлять наряд, подбирать детали.

Пейдж проводит меня в свою комнату. Она заняла главную спальню; окна там закрыты золотыми шторами, у кровати стоит антикварная тумба ручной работы, на полу лишь один ковер, марокканский. Помимо этого мебели почти нет, как Пейдж и рассказывала. Я прошу описать мне гостей и напитки, которые, по ее мнению, будут подавать на встрече. Она пристально рассматривает меня, принесенную одежду, косметичку, которую я положила в ванной. По спальне уже видно, кто там живет: на кровати ненадежно накренился обклеенный стикерами ноутбук, рядом стоит огромный запотевший стакан – судя по запаху, с коктейлем. На шезлонге свалена одежда, за старой коробкой от пад-тай виднеется грязное белье. Одежда у нее из массмаркета. Так и видишь, как дети на фабрике обрывают торчащие нитки, а ткань разваливается после нескольких стирок. Надеваю на лицо маску невозмутимости, скрывая презрение.

– Ты сказала, женщины будут разных возрастов? – Пейдж послушно кивает. – Так, если книжный клуб из Бруклина, они могли и правда прочесть книгу. А еще они станут обсуждать мужей, жен, детей, школы, политику. Особенно политику. Десять лет назад? Они бы только глаза отвели, если бы ты завела эту тему. А сейчас на первом месте нарочитый активизм, и неважно, что мужья у них занимаются добычей ископаемых. Такие люди изображают «прогрессивных». Чем они богаче, тем тщательнее будут это скрывать. Вспомни, в каком виде папарацци засняли Марка Цукерберга с женой. Они одеты в мешковатые свитера. Поверь, в этом книжном клубе у всех левые взгляды, правда, участницам не хватает ума сообразить, что они с мужьями и влияют на неравенство в зарплатах. Они с радостью критикуют Обаму, но чисто по-женски на него беззастенчиво заглядываются – он ведь такой примерный муж. Разумеется, ненавидят Трампа, тем не менее в душе благодарят за налоговые каникулы. О последнем лучше не упоминать. Большинство голосовало за Элизабет Уоррен в две тысячи двадцатом. Они ратуют за силу женщин, однако самые ловкие умеют и покритиковать движение. Их дети, если они есть, питаются всяким там органическим, хотя найдется и участница, которая поддерживает интуитивное питание – правда, не следует ему. Они любят «натуральное» вино, любят хвастаться одеждой, произведенной из местных материалов. То же самое с едой. Они любят хвастаться своими пожертвованиями для людей, которые не в состоянии оплатить залог, а еще тем, как их чуть не арестовали на митингах против полицейского произвола, а сами нанимают охрану для своих роскошных вечеринок и просят не ездить по ночам по «сама понимаешь каким» районам – то есть тем, где живут чернокожие. Большинство участниц клуба белые, хотя может встретиться и темнокожая женщина смешанного происхождения – южноазиатского, например. Ни при каких обстоятельствах нельзя намекать, что они не работают. Упоминать, что они нанимают слуг, тоже нельзя, разве что няню, и то если она «часть семьи». Будешь слишком умничать, в тебе распознают новенькую и будут относиться свысока. Пусть хозяйка задает тон, даже если она зануда. Я в свое время расстроила немало хозяек дома, не повторяй моих ошибок.

Я перевожу дух, а Пейдж тем временем печатает. Подхожу ближе. Оказывается, записывает мои слова. Я невольно улыбаюсь.

– И как ты все это узнала? – искренне удивляется она. – Ты ведь не из их круга.

Думаю над ответом и выдаю:

– Методом проб и ошибок. Много помогала ВИП-клиенткам «Магдалины».

Смотрела на жизнь своей мечты и мотала на ус.

– Знаешь лучший способ влиться в компанию, всем понравиться? Особенно богачам и сильным мира сего? – Подняв голову, Пейдж жадно внимает. – Спрашивай о них. Притворяйся, что интереснее никого на свете нет. Больше слушай, меньше говори. Нельзя расспрашивать об Одилии напрямую. Пусть тема сама всплывет. Так меня сосед учил, журналист. – Пейдж и это печатает, и я гордо выпрямляю спину. Моя послушная ученица. – А теперь займемся макияжем.

Я веду ее в необъятную ванную. Две раковины, новая душевая кабинка, джакузи. Да уж, от стильного интерьера пришлось избавиться, чтобы уместить всю эту безвкусицу для нуворишей.

Киваю на табуретку у туалетного столика, и Пейдж послушно садится, а сама устраиваюсь на стуле, который стоит скорее для декора.

– Главное – простота. Если поймут, что ты лезла из кожи вон, станешь посмешищем. Нам нужна естественность, так что все смывай. – Пейдж так и делает безо всяких возражений. На полотенце остается черно-бежево-красное пятно, эдакий заживающий синяк.

Я приступаю. Брови у нее кошмарные – чрезмерно выщипанные, слишком длинные, но работать можно. Мы сидим в тишине. Пейдж по-своему красива, если смыть плохой макияж. Неплохие круглые глаза, симпатичные веснушки, хорошие скулы.

– Интересно, у Одилии тоже так было? – тихо спрашивает Пейдж, пока я растушевываю золотисто-коричневые тени. – Было, конечно. Ты же знаешь про ее преображение.

Она распахивает карие глаза, встречается со мной взглядом; ее глаза так похожи на глаза сестры, я так часто их видела на экране ноутбука, что на миг в зрачках Пейдж мне чудится лицо Одилии, точно она вернулась к жизни и тянется к моей шее.

Вздрагиваю и стираю ватной палочкой лишнюю пудру с ее века.

– Нового не добавим, только лишнее уберем, – говорю я. Не хочу думать об Одилии. Хотя она повсюду, наблюдает за мной из всех уголков ванной, из глаз сестры, невероятно на нее похожей.

Щиплю себя за руку. Не сейчас, мозг.

Полчаса спустя на Пейдж льняное платье, коричневые сандалии без украшений, цыпляче-желтые волосы собраны в свободный хвост. На лице консилер, чуть-чуть золотисто-коричневых теней и красная помада, больше ничего. Я сняла с нее все браслеты и крестик со стразами. Дала сумочку через плечо для телефона и кошелька, вынула дешевую подделку под жемчуг из ушей. Хорошо выглядит. Естественно.

– Ну вот! – бодро провозглашаю я. – Помочь найти метро? Могу проводить.

– Ты идешь со мной, Вера! – заявляет Пейдж.

– Ну уж нет, – невольно фыркаю я.

Пейдж не смешно. Она не сдвигается с места.

– Ты мне нужна. Будешь держать меня за руку. – Ее глаза широко распахнуты, губы дрожат, вот-вот заплачет; я пячусь, а она следует за мной. Даже дыхание чувствую, до того она близко.

– Как я могу сидеть с друзьями Одилии? Они меня ненавидят. Я виновата в ее смерти. – Голова идет кругом. Прислонить бы ее куда-нибудь. Гадаю, не подсунула ли Пейдж мне наркотиков. От одного ее присутствия в кровь точно впрыснут яд.

– Я уже говорила, что приглашу тебя. Никто так не считает. Никто из тех, кто по-настоящему знал Тома и Одилию. Поверь, – с дрожью в голосе произносит Пейдж.

Я уже собираюсь возразить, как вдруг в голове звучат слова Сэма: «Делай все, что попросит».

– Ладно, пойдем, – со вздохом соглашаюсь я. И выдавливаю улыбку, от которой губам больно.

Меняю туфли на лоферы от Тома Брауна и надеюсь, что блузка-топ не слишком открывает грудь, а пухлые губы и острые скулы, которые меня делают похожей на коварную разлучницу, не так сильно выделяются из-за темных кругов под глазами и отсутствия макияжа.

– Они ведь знают, что я приду? – спрашиваю перед выходом.

– Конечно! – твердо отвечает Пейдж.

И мы отправляемся в путь.

Дом Рути Кэролл не похож на жилище Тома или Беннингтонов. Он победнее и попроще. Не успеваю его разглядеть, как меня уводит на задний двор Ширли – женщина, в квартире которой проводили церемонию. У Ширли пышная грудь и шелковистые волосы, на вид ей лет тридцать с чем-то. Техника на кухне старая, лестница на второй этаж потертая, картины на стене тусклые и скучные, как в туалете бара, только без иронии. Пейдж откровенно разочарована, у нее даже плечи опускаются.

Рути приветствует нас на заднем дворе.

– Рада, что вы пришли! – Она стискивает нас в объятиях. Миниатюрная, с пружинистыми кудряшками, в белой льняной рубашке и брюках. Вряд ли старше тридцати.

Она ведет нас к столику для пикника, на котором стоят множество свечей и кувшин с сангрией. Оставшиеся три женщины тоже здесь, они представляются нам.

– Садитесь-садитесь. Мы в этом месяце читаем «Маленькую жизнь», но раз вы пришли, отложим обсуждение. – Рути улыбается так, точно мы сироп у нее на мороженом, наливает сангрию и принимается щебетать об утренних занятиях фитнесом.

Я разглядываю женщин, с которыми Одилия проводила время. А они разглядывают меня, удивление на их лицах мешается с отвращением, а Рути тем временем пытается разрядить обстановку болтовней. Они настороже. Что ж, понимаю. Глянуть бы на них с пренебрежением, показать, как они мне безразличны. Но я сдерживаюсь, сливаюсь с остальными, чуточку сутулюсь в кресле, отчего кажусь меньше.

Дом принадлежит родителям Рути. Они сейчас живут в городе Аккорд, там у них второй дом. А этот в полном распоряжении Рути. Она хочет все переделать, однако нет времени – то работа, то свидания. Да и не получается найти декоратора, способного воплотить в жизнь ее мечты о старомодном шике. Ширли сочувственно кивает.

– А как вы все познакомились? – вставляет Пейдж. Удивительно, до чего она настойчива с незнакомыми по сути женщинами, как решительно вступает в разговор. Она постоянно косится на меня, даже неудобно. То ли проверяет, как я, то ли хочет удостовериться, что правильно себя ведет.

– Ну, гордиться тут нечем, – со смехом признается Рути. – Наши парни и мужья работают вместе, или работали раньше. Знаешь, у крупных технологических компаний часто головной офис в Калифорнии. Ну а мы здесь! Дружим семьями.

Значит, они сами или их супруги хорошо знали Тома. От этой мысли в животе урчит, во рту появляется противный вкус.

– А мы с Джоани участвуем в «Древе жизни», поэтому много времени проводим вместе, – добавляет женщина, представившаяся Клариссой. Единственная темнокожая среди белых, как я и предсказывала. Голова у нее бритая, сама она постарше остальных, ближе к сорока. Одета в розовый хлопковый комбинезон.

– «Древо жизни» – это общественная организация, занимается озеленением малообеспеченных районов, – объясняет Джоани, бойкая, слегка высокомерная и беременная, одетая в джинсовое платье для будущих мам. Невозможно определить, сколько ей лет.

– Одилия тоже туда входила. – Ширли бросает ее имя словно лишний кубик льда в полный стакан воды, и нас обдает холодными брызгами. Звенит тишина, все неловко переглядываются.

– Да-да! – наконец отзывается Рути, и все дружно отпивают сангрии. – Там ром, красное вино, груши, яблоки и кусочки апельсина! – объявляет она второй раз за вечер. К счастью, алкоголь и правда чувствуется.

Ночь идет своим чередом. Я храню молчание, приятно улыбаюсь, открываю рот, только если спрашивают, и прислушиваюсь к Пейдж, выполняю свой долг: слежу, чтобы не оступилась. В общем-то, она неплохо справляется. Следует моему правилу от и до, постоянно задает вопросы. Ошибается лишь однажды: открыто признает, что никогда не поддерживала политиков финансово. Тут я прихожу на помощь: говорю, что она исправно голосует, а это главное.

Кларисса живет в районе Уильямсберг, Джоани – в Трайбеке, а Ширли, естественно, в богемном Вест-Виллидже. Кларисса планирует купить недвижимость на острове Мюстик, и Пейдж с живым интересом ее расспрашивает. Джоани подумывает перевести третьего ребенка на искусственное питание – ее грудь уже достаточно настрадалась. Ширли с семьей намерены переехать из Манхэттена в Хэмптонс, вот только дело всегда ограничивается разговорами, да и дети не хотят уходить из любимой школы.

– Пытаюсь уговорить руководство, чтобы на крыше сделали беговую дорожку – на деньги Лайлы, разумеется. Пусть школа поддержит начинания Би, она так любит бегать.

Венчурная фирма, в которой работает парень Рути, сейчас инвестирует в акции производителей каннабиса. Рути сворачивает косяк, все по очереди затягиваются. К счастью, обо мне вроде бы забыли. Запираюсь в туалете с телефоном. Когда встаю и смотрюсь в зеркало, понимаю, что заметно опьянела. Жаль, Рути не подавала закусок. Пока мою руки, лениво прикидываю, стоит ли спуститься в винный погреб за бутылочкой. Все равно никто не заметит моего отсутствия.

Выхожу из туалета и тотчас сталкиваюсь с Ширли.

Скрестив руки, она стоит у длинного кухонного стола, протянувшегося почти до ванной. Судя по всему, меня ждет. Машу ей и думаю, не лучше ли молча пройти мимо.

– Я слегка удивилась, когда Пейдж спросила: «А можно позвать Веру?» Не стану врать, странно это, что вы общаетесь. Но ты ничего. Совсем не командирша. Знаешь свое место. Молодец, что дружишь с Пейдж. Ей нужны друзья. – Она затягивается вейпом. – Пейдж о-очень хотела с нами поближе познакомиться. Как только приехала, сразу написала: «Познакомишь меня со своими подругами, подругами Одилии? Я много о вас слышала!» Очень искренняя. В наше время такое редко встретишь.

У меня голова идет кругом. Пейдж ведь сказала, что все наоборот, подруги Одилии жаждут с ней общаться?..

Натянуто улыбаюсь.

– Хочу помочь Пейдж, только и всего. – Во рту пересыхает.

– Тебе здорово досталось, да? Знаешь… – Ширли указывает на меня вейпом. – Одилия была очень замкнутой. Судя по всему, в подругах не нуждалась. Душу нам не раскрывала. Одно скажу: ей было по барабану, что Том изменяет. Этот урод ей осточертел. Она собиралась от него уйти. А пресса ее выставила преданной женой. Любят там натравить женщин друг на друга. Мы с подругами ничего против тебя не имеем, да и мужья наши тоже. Ничего личного. Тебя ненавидят только всякие неудачники и завистники, любители дешевых сплетен. А родные и близкие к тебе нормально относятся. – Она качает головой, звякают серьги-подвески. – Вот. Хотела сказать, пока мы не вернулись на улицу. Ты ничего. – Она отходит от стола.

– Одилия знала, что он изменяет? – тихие слова вязнут на пересохшем языке, точно клей.

– Да, там и гадать не пришлось. Конечно, в открытую она не говорила, но я с ней виделась в тот день, когда он… Ну, ты понимаешь. Она знала, что он чем-то недоволен. Я людей насквозь вижу. Зря так много болтаю, особенно если учесть, чем тут все занимаются… Но тебе досталось ни за что, – тянет она. – Впрочем, хватит об этом! Иди веселись! – Ширли неспешно выходит, оставляя после себя клубы дыма.

Голод прошел, как не бывало. Я стою, не в силах сдвинуться с места, и потрясенно гляжу ей в спину.