Сейчас

Хамано даем неделю на сборы.

Мы с ней обошлись мягко. Даже помогаем подыскать новую квартиру. Она с самого начала знала, что я в любое время могу вернуться, мне себя винить не в чем.

Мама до того мечтает от меня избавиться, что подбрасывает сумму, которой с лихвой хватит на съем. Между прочим, по своей воле. Мы после той вспышки вообще не разговариваем. Проверяю на следующий день банковский счет, а там от нее перевод.

Пока Хамано съезжает, я собираюсь. Компьютера избегаю, разве что вакансии смотрю. Забираю вещи, которые давным-давно следовало выбросить: старую одежду, книги и журналы, радость моего детства – мама хранит их на чердаке. Не хочу сюда возвращаться. Не хочу больше с ней видеться.

Я заказываю продукты и готовлю филе-миньон на ее веганской кухне, отказываюсь даже проветрить. Жарю яйца, оставляю на столе огромные головки сыра бри. Когда она зажигает ароматические палочки, нарочито кашляю. Когда разбрызгивает эфирные масла, открываю окно. Когда занимается йогой, врубаю яростный рок-н-ролл конца двухтысячных, совсем не похожий на бодрый поп, который на самом деле я слушала в то время. Настоящий подростковый бунт – я даже танцую на радостях, как не танцевала уже много месяцев.

Она будто не замечает, не корит меня. Шаги по лестнице хорошо слышно, поэтому избегать друг друга легко. К долгожданному отъезду мы становимся точно два мыльных пузыря – не соприкасаемся, а то лопнем.

Никогда с ней так не ссорилась. Даже подростком я не умела играть в молчанку. Просто ее слова, ее болезненные уколы меня обидели куда больше, чем те же обвинения в череде газетенок. В конце концов, она моя мать. Набросилась на меня, когда я только-только решила докопаться до правды.

Пишу братьям в Чикаго и Лондон. Мы мало общаемся. Конечно, после того случая они со мной связались, особенно если учесть, что в «Твиттере» угрожали их детям, но все ограничилось вопросом: «Как ты?»

Поостынет и извинится, – отвечает мой старший брат Оливер, живущий в Лондоне с женой-британкой и детьми-близнецами. Тео, почти десять лет живущий со своей девушкой, более прямолинеен: Она долбанутая. И всегда такой была. Не принимай близко к сердцу. Знаю-знаю, легко сказать. Шэрон с ней год не разговаривает – обиделась, когда она на всю комнату стала жаловаться, что у нас нет детей. Держись. Если хочешь, поживи немного у нас.

Я чуть было не соглашаюсь. Однако уезжать из Нью-Йорка не хочется, даже после случившегося. Рано еще.

Однажды вечером звоню отцу в Сиэтл. Странно, что он туда переехал. Не замечала в нем особой любви к этой части Северо-Запада, а он взял и поселился там. Впрочем, он вышел на пенсию, а после истории с мамой и Майком хотел, наверное, начать с чистого листа. Говорит, ему нравится Сиэтл: есть в этом городе спокойствие, какого не найдешь в Нью-Йорке. И воздух свежий. Он легко завел друзей. Ходил на свидания. Я за него рада, пусть иногда и больно, что он так далеко.

Отец всегда был человеком сдержанным, даже слишком. Спокойным, мягким, любящим, только слегка отстраненным. Он вторит Тео и предлагает пожить у него, но я и тут отказываю.

– Думаю, твоей матери одиноко. Дети живут отдельной жизнью. Мальчики далеко. Ты же знаешь, какая она. Сначала хочет чего-то, а потом быстро устает. Встретила тебя с распростертыми объятиями, а потом устала тебя поддерживать. Дело не в тебе, солнышко. Такой у нее характер. Подожди еще, извинится. Наверняка ей уже стыдно после ссоры, но она слишком гордая. Ну а ты? Как у тебя дела? – осторожно спрашивает он.

Папа отнесся к моим трудностям с большим тактом, ни о чем в открытую не спрашивал, избегал упоминаний об этом кошмаре. По счастью, интернет-тролли особо его не трогали – он почти не сидит в интернете, его данные раздобыть нелегко.

– Все хорошо, пап. Все хорошо.

Он вновь долго молчит, явно подыскивая слова.

– Ты ни в чем не виновата, Виви, поняла? Еще оклемаешься, обязательно. Жизнь пойдет своим чередом. Через годик все забудут. Ты всегда была решительная, целеустремленная. Я за тебя даже не волнуюсь. Поверь, все образуется, только сосредоточься на цели.

Мы прощаемся, и я дальше собираю вещи, обдумывая папины слова. Как, интересно, я должна сосредоточиться на другой цели, когда у меня столько свободного времени? Сиди себе, размышляй… Со вздохом запихиваю одежду в пустую спортивную сумку, которую нашла в глубине шкафа.

День-два я честно не заходила в «Инстаграм» Одилии. Вместо этого сидела на «Линкдин», рассылала резюме компаниям из своей сферы. Не возражала против снижения зарплаты. И на понижение в должности согласилась бы, только бы вернуться к работе. Увы, тишина.

Похоже, Худа теперь не последний человек в индустрии. Ее компания заметно выросла, поэтому неудивительно, что никто не зовет меня на собеседование – не хотят нажить врага. И конечно, мое имя тоже все портит. К тому же «Магдалина» из-за меня потеряла инвесторов, это все знают. Что бы там папа ни говорил, если твое имя связано с интернет-статьями об ужасном преступлении, богатый опыт не поможет.

Отказ за отказом. Снова тянет полистать «Инстаграм» Одилии. Что же случилось с ее лицом, почему ее внешность внезапно изменилась? Эти вопросы не дают покоя. Я столько всего не знаю о женщине, с которой я неразрывно связана, с которой никогда не встречалась.

Поэтому когда все вещи собраны и чемоданы стоят у двери, я не сразу ложусь спать. Приношу бутылку вина, бокал, открываю ноутбук, перед тем выключив свет, – теперь он исходит только от экрана «макбука».

Вкладка до сих пор открыта на том же фото, где у Одилии контуринг на носу и тонкие, птичьи косточки. Наверное, нет смысла искать какой-нибудь знак, пропущенную деталь на фото или комментарий, но любопытство берет верх. Листаю на несколько постов назад, увеличиваю фото и разглядываю их куда медленнее, чем прежде. А еще внимательнее читаю комментарии.

И вдруг вижу кое-что под обработанным снимком пляжа. Пропущенный комментарий от женщины по имени Тельма Кей. «Классно посидели за коктейльчиками, поболтали. Жду след. раза». Открываю профиль; в «биографии» пусто, на аватарке – просто женский силуэт. Аккаунт закрытый.

Возвращаюсь в профиль Одилии, листаю до первого фото, где у нее новое лицо. Лайков и комментариев там меньше, чем на предыдущих. Меньше восхищенных друзей выражают свою любовь.

Уже очень, очень поздно. А мне надо пораньше сбежать отсюда. Закрываю ноутбук, погружая комнату во тьму, и ложусь под мамино одеяло – надеюсь, в последний раз.