Сейчас

– Зачем ты так со мной? – Я уже второй раз за день затеваю ссору в кофейне. Сердито гляжу на Куина за столиком кафе «Сосна»; между нами остывает нетронутый матча-латте. – Знаешь, каково мне видеть ее имя? Знаешь, сколько раз в день я хочу с собой что-нибудь сделать, если вижу напоминание о ней? Она повсюду, всегда! Мой призрак. Господи, Куин! О чем ты думал? Надо было сразу сжечь!

Он пристыженно опускает взгляд и помешивает пенку на латте.

– Мне кажется, они хотят с тобой помириться, Ви, – отвечает он после недолгого молчания. – Показывают, что не держат зла. Зачем еще отправлять приглашение?

Стискиваю зубы. Случаются минуты, мучительные и тяжелые, когда я вспоминаю о своем одиночестве. Ведь нет руководства для случаев вроде моего, нет анонимных собраний для людей, угодивших в эпицентр жестокого убийства. Нет сообщества, к которому можно обратиться и спросить: как себя вести, если твой наивный, простодушный друг до того верит в человечество, что подобное приглашение считает оливковой ветвью, знаком мира?

– Куин, никто не собирается меня утешать. И особенно ее семейство. Они отправили приглашение в пику мне. Наверное, ее сестра хочет меня изобличить в своей траурной речи и показать бессердечной потаскухой, к тому же убийцей.

Куин отхлебывает пенку с ложки.

– Ну зато ты хороша в черном. Да еще умеешь бегать на каблуках – если набросится разъяренная толпа, не пропадешь. – Эти шуточки меня ничуть не смешат, и он вновь опускает взгляд к напитку. Впрочем, мигом собирается с мыслями и поднимает глаза. – А вдруг ты неправа? Вдруг они хотят с тобой пообщаться? Вдруг понимают, что от всего этого ужаса и тебе плохо? Тебе помощь не помешает, Вера.

– Так и представляю заголовок «Пост», – фыркаю я. – Напишут: я, мол, жажду внимания, не даю семье оплакать свою горе спокойно. И размытое фото, где сквозь платье просвечивают стринги.

Куин вздыхает.

– Это же Вест-Виллидж. В приглашении сказано, что журналистов не будет. Даже при худшем раскладе ничего особенного не случится. Постоим где-нибудь в сторонке, а если кто начнет хамить, уйдем. – Я опять награждаю его убийственным взглядом. – Слушай, я проверял. Как прочел письмо, так проверил все интервью с родными Одилии: даже когда их уговаривали, даже когда появлялась возможность, они тебя не унижали. Ни разу.

Меня опять трясет, пальцы покалывает, словно вот-вот потекут слезы или начнется паническая атака. После переезда к маме я избегаю любой новости, любого упоминания об этом в интернете (не без помощи Куина – он заблокировал кое-какие сайты). И так ясно, какой меня все считают. Я сообразила сразу удалить профиль в «Инстаграме». Зато мне напоминал «Твиттер», анонимные имейлы и письма. Напоминала и настороженность полицейского, который охранял мой дом от журналистов и отводил глаза, едва меня завидев.

Куин замечает, что я на миг потеряла дар речи.

– И потом, кое-кто тебя поддерживает, – настаивает он. – Думает, что пресса несправедливо тебя терзает. Хештегов в поддержку не заметил, но сочувствия немало. Ты ведь тоже в этой истории жертва.

Закрываю глаза. Открываю.

– А фанатская группа есть? – сухо интересуюсь я, и Куин улыбается.

– Вообще нет, но можем устроить. – Он наконец отпивает латте. – Если серьезно, я не считаю, что ее родня жаждет твоей крови. Они приличные люди, с которыми случилась ужасная беда. И они понимают: с тобой она случилась тоже, пусть это и несравнимо с потерей дочери, сестры. Кстати, я сфотографировал приглашение. Пусть ты его и выбросила, мы можем узнать все нужное.

Откидываюсь на спинку, едва не уронив кресло на пол.

– Я подумаю, хорошо? – Друг кивает: сегодня от меня большего не добьешься. – Хамано со злости на стенку полезет. Представь, она умыкнула бы письмо раньше тебя? Наверняка заявилась бы на церемонию, глазела на всю семью, да еще прямой эфир в «Инстаграме» запустила бы.

– Ой, как я по тебе скучал! – смеется Куин.

Дома у мамы обнаруживаю, что предоставлена самой себе. От вокзала я доехала на такси. Как приятно отдохнуть от маминого любопытства!

Отодвигаю в сторону ее странные веганские продукты, варю на ужин макароны, добавляю масла с пармезаном и несу к себе в комнату.

Так мой ужин обычно и проходит – мама поздновато садится за стол, и к тому же я не собираюсь питаться подгорелой цветной капустой и фасолевым пюре, как бы она их ни навязывала. Я бы ела за столом, но тогда она бы дергала меня и за едой, отчитывала бы, а потом принималась бы болтать о себе и сравнивать свои пустяковые ссоры с моим нескончаемым внутренним разладом.

Встреча с Худой была словно неделю назад, не меньше; клюю макароны и пялюсь то на стену, то на лампу с лебедями – на переплетенные шеи, на щербатый глаз, – и с мучительной ясностью понимаю: никто не вернет мне работу. Никто не вернет мне прежнюю жизнь.

Помню, как в доме детства, еще в Уэстчестере, я заставляла братьев вместе со мной вырезать модные наряды из журналов, потом наклеивала их на криво нарисованных бумажных кукол и велела Тео с Оливером устраивать показы на перилах лестницы, да еще требовала, чтобы держали кукол правильно, и свет падал на кукол, как надо.

Подростком я обучалась изобразительному искусству – особенно хорошо мне удавались коллажи и человеческие фигуры. Потом поступила в Нью-Йоркский университет, изучала изящные искусства. Однако детская любовь к моде – изготовлению нарядов, самой ауре этого мира, тонкому вкусу и мифам, окружающим лейблы и дизайнеров, – осталась со мной и со временем заняла в жизни главное место. На летней стажировке в «Элис+Оливия» я поняла: меня интересует сама работа, вплоть до разработки и продвижения торговой марки. Я могла построить карьеру на создании бренда, сделать ему уникальную рекламу в мире, где полным-полно новых, инновационных компаний. Вот где настоящая власть! Все думают, она у дизайнера, лица компании, а она в руках того, кто направляет других.

Этим я и занималась. Несколько лет пахала, как лошадь, тащила на себе обязанности Худы, делала за нее всю работу, привела «Магдалину» к успеху, а она даже спасибо не сказала. Неблагодарная. Сразу удалила меня с сайта, еще в день увольнения.

На стажировке в «Элис+Оливия», вообще на всех стажировках и местах работы, я очень старалась показать себя лучшим кандидатом, если освобождалось место посерьезнее. Была самой подготовленной, самой представительной, самой красноречивой, самой трудолюбивой. Приобрела полезные навыки – стала гением в анализе данных, королевой электронных таблиц. И меня всегда выбирали. У меня были свои методы. Я подслушивала, заходила в электронную почту начальства и вызнавала, кого еще могут взять на желанное место. Читала про этих людей и всеми силами старалась их превзойти. Вскользь упоминала: по слухам, такой-то важный человек в индустрии моды очень рассеянный, или намекала: кандидатка добилась успеха лишь потому, что юридическая фирма ее папочки представляет интересы издательства «Конде Наст». Сделала одну светскую тусовщицу лицом начинающего бренда одежды в стиле «стритвир», где недолгое время работала, – и все потому, что ее агент на меня заглядывался, ну а я, разумеется, его поощряла. И вообще нередко пользовалась слабостями коллег. Лишь бы только оставаться на шаг впереди, проложить путь к успеху.

Опускаю тарелку на пол у кровати, достаю из ящика комода трубку и травку, затягиваюсь. Возвращаюсь на кровать и слежу взглядом, как кружат завитки дыма перед тем, как испариться. Сижу, прислонившись головой к стене, покуда голова не становится легкой, а руки-ноги – ватными.

А потом беру телефон и скачиваю «Инстаграм».

Создаю фейковый профиль, вбиваю в поиске: «Одилия Паттерсон Ньюберн» и жду результата.

Разумеется, есть немало профилей в ее память. Незнакомцы, сентиментальные журналистки и любопытствующие с удовольствием публикуют ее фотографии. Наконец, вижу ее аккаунт пятым в списке, под ником «Odilie_000». Открытый профиль, последний пост – фото из Мичигана, на котором Одилия наклоняется поцеловать дочку Пенелопу; на снимок наложен легкий фильтр. Чуть виднеется беременный животик.

В «Актуальном» несколько сторис под заголовками «Еда», «Антигуа», «Пенелопа <3». У нее восемь с половиной тысяч подписчиков – полагаю, в два раза больше, чем при жизни, если посчитать всех зевак. Профиль выдержан в одном стиле, подобраны схожие цвета и фильтры. Ничего не выбивается из общего ряда.

Она постила снимки не реже раза в неделю – довольно странно, есть же сторис. Классические инстаграмные фото, особенно те, которые выложены несколько лет назад: красивые закаты, кусты роз, тосты с авокадо, розовые смузи. Приятные снимки, милые короткие подписи с множеством эмодзи. Женщины комментируют, какой из нее замечательный фотограф, хотя с хорошим айфоном и правильным фильтром у любого получится не хуже.

Несколько снимков Тома – их я судорожно пролистываю, не хочу заострять внимание. «Горячая парочка!» – гласит один комментарий, а годы спустя кто-то отвечает: «Странновато сейчас смотрится». Вновь листаю наверх, к более свежим постам. Рождение Пенелопы, как и пост Кайли Дженнер о новорожденной дочери, собирает больше всего лайков, за исключением их последнего совместного снимка. На первом фото маленькие ножки Пенелопы красуются в розовых пинетках, а лицо у нее красное и сморщенное, как сушеная клюква. Дальше идут снимки чуть подросшей девочки, крепко спящей в колыбельке.

Последним в этой подборке идет видео: Том держит дочку, баюкает ее, тихо и неразборчиво поет; я невольно ставлю запись на паузу, пальцы меня не слушаются – они готовы увеличить видео, но не могут.

Руки, что укачивают хрупкое существо, кажутся непомерно огромными, как куски мяса, а его грудь такая пугающе-широкая в сравнении с крохотным человечком… Том укачивает ее неуверенно, как будто не знает, как правильно, бедра его движутся медленно – он словно не может понять, готов ли к новой жизни, в которой этот комочек станет центром вселенной. Вселенной, где прежде главное место занимал он сам.

А может, я ему приписываю свои чувства.

Листаю дальше. Снова детские фото и стильные яркие снимки в ресторанах, где Одилия сидит одна перед изысканными блюдами. Судя по всему, друзей у нее мало – или, скорее, она хочет казаться независимой: полагаю, на многих фото они остались за кадром, снимали ее. Если и встречаются фото с женщинами, то лишь на официальных мероприятиях – впрочем, как и с Томом. Даже на фото с едой всегда приборы на одного человека, а блюда и напитки сняты сверху. Комментарии, конечно, лестные, но поверхностные – вроде того, насчет «идеальной парочки»; никаких намеков, дружеских шуток, воспоминаний о былых временах. Я вдруг понимаю: ее страница словно рекламирует бренд, выдержана в чрезмерно радостном тоне, скорее подходящем для бездушного предмета, и будто призвана создать образ, ничего не раскрывая о самом человеке.

Как-то это неприятно, почти жутко; я выхожу из профиля… и вдруг взгляд цепляет темно-синее пятно на одном из последних снимков, которые я не слишком тщательно рассматривала. Увеличиваю фото.

Одилия стоит перед зеркалом, ее волосы собраны в пучок на затылке, на губах – красная помада, на теле – темно-синее платье-футляр. У зеркала золотая остроконечная рамка с узорами, а сама комната довольно вместительная. Непохоже на дом Одилии – по крайней мере, я этого места не узнаю. Хотя нечто знакомое есть. Во всем фото есть нечто знакомое.

Платье! Оно от «Магдалины», пользуется спросом и вообще одно из моих любимых. Удобное, хорошо тянется, ремень красиво подчеркивает талию, низкий V-образный вырез немного открывает грудь. У меня самой такое есть. Раньше часто его носила, поэтому везде узнаю, да и фирменные белые карманы Худы выдают бренд.

В том, что у Одилии такое платье, нет ничего странного. В конце концов, оно имело большой успех, да и наши товары рассчитаны на таких, как Одилия. Но комната тоже не дает мне покоя. Вся фотография не дает мне покоя, точно я ее уже видела.

Закрываю фото и быстренько листаю на десять лет назад, к первым фотографиям, зернистым и с выкрученной до предела насыщенностью, отчего сразу переношусь в первые годы приложения. Наконец дохожу до конца профиля. Дальше листать некуда; откидываюсь головой на окно у кровати.

Теперь что? Чем я вообще занимаюсь? Почему вдруг столь отчаянно изучаю жизнь женщины, чья смерть разрушила мою? Хотя знаю, почему – из-за слов Куина, из-за обманчивой близости с ней, ее родными. Наверное, хочу узнать ее, чтобы мое присутствие на церемонии памяти не казалось таким нелепым.

А может, я жажду близости хоть с кем-нибудь. Ведь со мной остался только Куин. Все так называемые друзья, с которыми я работала и училась в университете, исчезли, когда я больше всего в них нуждалась.

Хочу прерваться и отношу тарелку на кухню. В холодильнике припрятана бутылка вина, и я наливаю себе огромный бокал. Уже собираюсь наверх, закончить начатое, однако тут в дом врывается мама, убийственно благоухая эфирным маслом жасмина.

– Взяла, что я просила? – с ходу спрашивает она, и я киваю в надежде ускользнуть с вином наверх. – Молодец! Хочешь послушать про мое свидание?

Не успеваю сказать «нет», как она садится и приступает к рассказу, увлеченно размахивая руками в браслетах. Ясное дело, они познакомились на йоге, у него свой ресторан в городе, он оплатил ее ужин, они совместимы по знакам зодиака, у него усы, которые не очень ей нравятся; тем не менее экстрасенс сказала, что в этом месяце ей суждена судьбоносная встреча – похоже, с ним.

– Хотела пойти к нему, но сказала, что меня дома ждет больная дочь, не могу бросить ее одну. – Она поигрывает полупрозрачным шарфиком с ярким узором.

– Больная дочь? – фыркаю я.

Мама надувает губы.

– Ну, не стану же я объяснять всю твою историю.

– Пошла бы с ним, да и все. – Беру бокал и собираюсь наверх.

– Я не такая, ты же знаешь. Только не на первом свидании.

Вздрогнув, я замираю. Очевидный камешек в мой огород, мимоходом брошенное обвинение жертвы – так любят прохаживаться на мой счет в прессе. Впрочем, мама и не догадывается, как звучат ее слова, она слишком поглощена собой. Собственные радости, невзгоды и чувства для нее важнее всего.

Когда-то она была другой. То есть она всегда была эгоистичной и, пожалуй, более тщеславной и погруженной в свои дела, чем другие матери. Помню, если я получала пятерку по физике или забивала победный гол, она только нахваливала собственные родительские качества.

Но тогда она хотя бы интересовалась мной, сидела рядом, когда я плакала, до конца выслушивала рассказы о повседневных делах, школе, друзьях, учителях и внеклассных занятиях. Ходила на все наши выступления, игры и выставки. Старалась устроить нам отличный день рождения, всегда знала, какие подарки мы хотим на Рождество. Участвовала в нашей жизни.

После развода она изменилась. Забавное увлечение картами Таро, призраками и медиумами из причудливого хобби времен нашего детства превратилось в клише: очередная белая женщина пытается найти смысл жизни, меняя диету и тратя деньги на кристаллы, проверку энергетики и шаманские лекарства – а это либо шарлатанство, либо украдено у коренных народов Америки. Похоже, она не только с отцом рассталась, но и со здравым смыслом.

К счастью, роман она закрутила, когда я жила отдельно, училась на последнем курсе. Встречалась она с папиным лучшим другом Майком, я его знала с детства. Высокий, дородный мужчина, живший неподалеку от нас в Уэстчестере и работавший юристом по договорному праву. Мы с братьями подробностей не знали. Отец позвонил нам всем в день переезда, а через несколько месяцев навсегда обосновался в Сиэтле, подальше от бывшей жены и бывшего лучшего друга. И подальше от меня. Поначалу я мучилась, а потом перестала.

Залпом допиваю вино, ставлю бокал на комод, забираюсь обратно в кровать и включаю ноутбук. Ставлю музыку без слов от группы, под которую раньше делала уроки, и берусь исследовать жизнь Одилии. Или скорее образ, который она создавала для чужих глаз, – не самое правильное занятие с точки зрения морали, зато искупительное.

Раньше Одилия выглядела иначе. И разница в десять лет тут ни при чем. Совсем другую женщину я видела на фото в его доме, в интернете после ее смерти – и даже сегодня, в ее профиле. Нос шире, губы тоньше, глаза круглее, с нависшим веком, а фигура менее подтянутая. Если прищуриться, можно разглядеть нынешние черты где-то в глубинах прежнего лица. Но если бы не имя в шапке профиля, ни за что бы ее не узнала.

Фотографии скромные. Волосы жидкие, стиля нет. «Унылая студентка» – так бы я назвала ее стиль, если б хотела проявить жестокость: безликие футболки-поло, джинсы не по фигуре, да еще сутулая, точно не умеет нести себя, хочет казаться меньше, чем есть.

Она выросла в Вайнеке, приморском городе неподалеку от Нью-Йорка, куда на лето приезжают богатые туристы – кстати, это я узнала от Тома: он как-то раз бросил, что ненавидит Вайнек, ненавидит туда ездить, общаться с тамошней публикой, ненавидит потеть в рубашке, ведь город блюдет сохранность исторической архитектуры и не размещает кондиционеров на фасаде. Потом его родители переехали в Мичиган.

Я на миг задаюсь вопросом, как они встретились. Она переехала в Нью-Йорк и там с ним познакомилась? А может, их пути пересеклись раньше, в Вайнеке? Интересно, получится ли отследить их знакомство, есть ли в профиле какой-то знак, что они начали встречаться, обручились? Наверное, есть – для чего еще «Инстаграм»?

Под Новый год Одилия запостила смазанный снимок фейерверков. «Кто хочет праздничный поцелуй?» Эта подпись более игривая и дерзкая, чем остальные – возможно, Одилия выпила. Тогда почему не удалила наутро? На что хотела намекнуть? В комментариях кое-кто из мужчин предлагает Одилии «встретиться на Новый год». От Тома – ничего. Эта глава ее жизни еще не началась, так когда же начнется?

В два часа ночи я наконец убираю телефон; голова болит от нескольких часов за экраном. В потемневшей комнате я тотчас осознаю, чем занималась, чью жизнь только что разбирала по косточкам. Закрываю глаза и ложусь на спину.

Зачем я это делаю? Зачем заново проживаю жизнь уже мертвой женщины, что мне это даст? Как это мне поможет наладить собственную? Поворачиваюсь к окну; на подоконнике стоит пустой бокал из-под вина.

Не могу понять, почему я сперва ежилась от одного только приглашения с маркой города Нови, а теперь вдруг взялась изучать Одилию во всех ее образах за последние десять лет. Слова Куина словно отворили внутри меня дверцу, жажду понять. Прежде я лишь мирилась с мыслью, что жизнь и смерть этой женщины будут сопровождать меня всюду, точно омертвевшая конечность.

Как ни странно, когда я стала относиться к ней как к человеку, мне стало легче. Я словно ее оживляю по щелчку мышки. Одилия показывает лишь то, что хочет, – по крайней мере, на тех постах, которые я успела изучить. Поэтому нет чувства, что я вторгаюсь в ее жизнь, вскрываю труп. Пока я разглядела лишь обыкновенную девушку, которая при своей скучной жизни умудрилась пробиться в верхние эшелоны Нью-Йорка, в объятия Тома Ньюберна.

Перекатываюсь на другой бок, закрываю глаза и надеюсь, что она не привидится мне во сне.