Молчание затянулось надолго. Я его не прерывал, дожидаясь что скажет майор.

— Митчелл, — наконец сказал Гарретт после паузы. — Что вам нужно?

— Сорок восемь часов. Я знаю, что у вас крайний срок пятница. Я прошу сорок восемь часов до среды.

— Зачем вам это черт возьми?

— Портативный рентгеновский аппарат. Я слышал, у геологов в нефтепроводных лагерях есть такие, для проверки сварных швов. Один из них наверняка имеется в радиусе пятидесяти миль от Джуно. Я сделаю снимки черепа и плечевого пояса. Это даст мне точную картину перелома ключицы и причину травмы лица. Параллельно я обойду местных стоматологов в Джуно. Узнаю, ставил ли кто-то композитную пломбу на верхний правый коренной мужчине в возрасте между тридцатью пятью и сорока пятью годами за последние два года.

— Это займет много времени.

— Шериф мне поможет.

— Видимо, шериф у нас благотворительная организация, — сухо сказал Дорси. — Шериф любит обзванивать стоматологов в декабре, особенно за свой счет. Это, видимо, значится у меня в должностной инструкции.

— Шериф, — сказал я. — Я заплачу за обзвоны.

— Шериф не имел в виду оплату. Шериф имел в виду, что в Джуно четверо стоматологов, и шериф их всех знает по именам, и они не откажут ответить, потому что в Джуно никто не отказывает шерифу. — Дорси посмотрел на Гарретта. — Майор, дайте человеку сорок восемь часов.

— Послушайте, шериф, меня крайний срок.

— У вас был крайний срок до прибытия Митчелла. Теперь у вас другой крайний срок.

— Какой?

— Тот, который Митчелл назвал вам только что.

Гарретт смотрел то на Дорси, то на меня.

— Митчелл, — сказал он. — Я попробую договориться с Анкориджем. Я позвоню полковнику Хадсону. Он, в принципе, разумный человек. Если я ему скажу, что у нас может быть проблема, он, возможно, даст мне сорок восемь часов.

— Скажите ему, что у нас гарантированно есть проблема.

— Не торопитесь. Возможно, у нас проблема, а возможно и нет. Есть очень странное объяснение этой пломбе, которое мы оба пропустили. Возможно, миссис Уиттакер в Алабаме объяснит нам, что ее сын ездил в Германию в пятидесятом году по обмену пилотов, и там какой-то немецкий стоматолог по имени Шмидт изобрел этот композит на пятнадцать лет раньше, чем американцы. Возможно все что угодно. — Гарретт поправил планшет под мышкой. — Но я майор ВВС и я понимаю, что когда агент ФБР говорит у нас гарантированно проблема, я должен это услышать. Думаю, полковник Хадсон согласится. Хорошо, сорок восемь часов. До среды, восемнадцать ноль ноль. После этого мы с вами садимся и пишем общий отчет. Договорились?

— Договорились.

— И, Митчелл, прошу, не трогайте тело без меня. Никаких разрезов или изъятий образцов. Только наружный осмотр и рентген. Если вам нужно вскрыть череп, это только с моей подписью и с нашим патологоанатомом. У меня в Анкоридже есть один, доктор Хайнс, я его вызову, если потребуется.

— Согласен.

— Хорошо. — Гарретт допил кофе из чашки одним глотком, поставил чашку на инструментальный стол. — Митчелл, я хочу, чтобы вы понимали одну вещь. ВВС не пытаются что-то скрыть. Если этот человек не Уиттакер, это для нас будет интересно. Это будет означать, что мы должны разобраться, кто это и как он попал в комбинезон капитана. Но мне нужно, чтобы вы это доказали. Не намекнули, не предположили, а доказали. Я не отдам тело семье Уиттакера, если оно не Уиттакер. Но я не задержу его на месяц, если это все-таки Уиттакер. Понятно?

— Понятно.

— Тогда поехали. У вас сорок восемь часов и один шериф в качестве оперативного помощника. Маловато, но достаточно для агента ФБР с вашей репутацией.

— Какой такой репутацией?

Гарретт впервые улыбнулся за разговор.

— Я звонил в Вашингтон вчера вечером. Я не идиот, Митчелл. Я проверил вас по своим каналам. Шесть месяцев в Бюро, десять закрытых дел с обвинительными приговорами, последнее в Майами со ста двадцатью двумя фунтами героина. — Гарретт пожал плечами. — Я не люблю ФБР как ведомство. Но я люблю, когда люди хорошо делают то, что должны делать. Если вы здесь, значит, кто-то в Вашингтоне подумал, что вы что-то найдете. Я лично против того, чтобы вы что-то нашли. У меня будут сложности по службе. Но если вы что-то действительно найдете, я это подпишу. Это все, что я могу обещать.

— Этого достаточно.

— Это все. — Гарретт развернулся к выходу. — Шериф, заприте ангар на ключ, когда уйдете. Я отдам вам запасной. Никто, кроме вас и Митчелла, не должен заходить сюда до среды.

— Принято, — сказал Дорси.

— И, Митчелл.

— Что?

Гарретт остановился у двери ангара. Обернулся.

— Если выяснится, что у нас тут вместо капитана Уиттакера какой-нибудь рабочий нефтепровода в краденом комбинезоне, я ставлю вам ужин в офицерском клубе Анкориджа. Стейк, виски, все, что захотите. Лучший стейк в радиусе тысячи миль. Это я обещаю.

— Принимаю.

— Но если это все-таки Уиттакер, и я зря отложил передачу останков на двое суток, то это вы ставите мне виски. Без стейка. И не «Канадиен Клаб» из самолета, а что-нибудь приличное.

— Тоже принимаю.

— Замечательно. Это лучшая часть моего дня. — Гарретт вышел.

Дверь ангара осталась открытой. Холодный воздух с улицы тянул в помещение. Я накрыл тело серым одеялом. Подошел к инструментальному столу и надел парку обратно.

Дорси стоял у стола, смотрел на лежащую под одеялом фигуру.

— У нас сейчас декабрь. Темнеет в три, светает в девять. У нас всего шесть часов рабочего дня. Это значит двенадцать часов работы на два дня. Один должен заняться стоматологами, а другой рентгеном.

— Вы сказали знаете всех стоматологов?

— Я их всех помню по фамилиям. Старший доктор Файнман, на Сьюард-стрит. Ему семьдесят два, работает с сорок восьмого. Если в Джуно недавно ставили композитную пломбу, это делал он или его помощник, доктор Хэндлер. Двое других доктор Райан в Дугласе, через мост, и доктор Уолш, новенький, открылся в прошлом году. Если пломбу ставили недавно, это делал Уолш, потому что у него современное оборудование. Если раньше, то Файнман.

— Начнем с Уолша.

— Завтра утром, в девять. Сегодня он уже закрыт.

— А рентген?

— Геологи компании «Атлантик Ричфилд» в лагере на Иглс-Ривер в двадцати двух милях севернее. У них есть аппарат «Фиппс-Берд» для проверки сварки. Я знаю двух геологов лично, один из них Эрни Бэйтс, мой сосед, шахтерский внук. Поедем туда послезавтра рано утром.

— Сегодня я вас высажу у «Балтимора», вы поужинаете и поспите. Завтра в восемь утра я заеду. Вам нужно выспаться, у вас под глазами синяки, как у моей жены в первый месяц после родов.

— Спасибо за сравнение.

— Не за что. У меня жена и три дочери, я научился замечать недосып у людей, потому что от этого зависит, останусь ли я цел и невредим в собственном доме. — Дорси посмотрел на меня. — Хорошая работа. Вы за пятнадцать минут нашли две вещи, которые я до этого не видел. И даже не подозревал об их существовании.

— У вас не было моих курсов в Квантико.

— Тоже верно. — Дорси усмехнулся.

Мы вышли из ангара. Шериф запер двустворчатые ворота на навесной замок «Мастер Лок» с латунным телом и стальной дужкой. Снаружи, на бетонной полосе перед ангаром, лежал ровный слой снега. Он пошел недавно.

Снег шел мягкий, мелкий, без ветра. Прямо вверх над ангаром, в просвете между низкими облаками, виднелась узкая полоса темно-фиолетового неба, последние секунды декабрьских сумерек в Аляске.

«Шевроле Сабурбан» стоял у входа. Дорси открыл водительскую дверь.

— Митчелл. Залезайте. Поехали в отель.

Я сел на пассажирское сиденье. «Сабурбан» завелся с густым рокотом. Мы выехали с базы тем же путем, каким приехали. На КПП военный полицейский в белой каске поднял шлагбаум и кивнул на прощание.

В машине было тепло. Печка работала на максимум. Дорси молчал первые пять минут. Я смотрел в окно, на проплывающий мимо темный ситхинский ельник, мокрую дорогу и редкие огни домов в стороне.

— Я не специалист по композитным пломбам, — сказал Дорси через пять минут. — Но я тридцать лет ловлю людей, которые врут. Майор Гарретт сегодня не врал. Он просто не знал.

— Согласен.

— Это означает, что кто-то другой хотел чтобы он поверил в эту версию.

— Так и есть, шериф.

— И этот кто-то на территории Джуно. Не в Анкоридже или Вашингтоне. Он здесь в радиусе двадцати миль.

— Сколько у вас помощников, шериф?

— Двое. Сэт Кларк и Билл Уэлс. Оба бывшие морпехи, нормальные парни. У Кларка двое детей, у Уэлса кот по имени Стенли, и кот для него важнее моего бюджета. — Дорси повернул на перекрестке на Эгана-Драйв со Сьюард-стрит. — Я их подключу с завтрашнего дня. Если кто-то в этом городе ждет, что мы закроем дело в пятницу, мне нужно знать, кто он. Потому что если дело не закроют в пятницу, этот «кто-то» начнет нервничать. А нервничающий лжец это самое уязвимое существо в декабре в Джуно.

— Звучит как поэзия.

— Это поэзия Аляски. У нас тут развит поэтический жанр. — Дорси снова усмехнулся.

«Балтимор Отель» оказался четырехэтажным деревянным зданием с теплыми желтыми окнами, построенным в тысяча девятьсот четырнадцатом году в стиле тихоокеанского северо-западного шеле. Над входом навес, на нем гирлянда красных и зеленых лампочек, переливающихся в декабрьских сумерках.

У дверей швейцар в синей шинели с золотыми пуговицами курил «Лаки Страйк», при виде нас бросил окурок в стоявшую у входа банку с песком и отворил дверь.

— Шериф.

— Эдгар. Это мистер Митчелл, он остановился в двести втором.

— Знаю. Жена позвонила из конторы. Чемодан принес?

— В машине.

— Дай, заберу.

Швейцар подхватил мой «Самсонайт» и понес к стойке.

Дорси остался в машине, не выходя из нее.

— Я приеду в восемь утра. Завтрак в кафе отеля начинается в семь. Они делают вафли. Не лучшие в мире, но в радиусе пятисот миль единственные. Закажите вафли. В восемь десять мы будем у Уолша. Выспитесь от души. Я не шучу.

— Я так и сделаю.

«Сабурбан» отъехал от тротуара. Я постоял на снегу у входа в «Балтимор».

Над городом висели низкие облака, скрывающие гору Робертс. Где-то в проливе Гасто прокричала чайка, хотя для чайки поздновато в декабре, но Аляска не очень считается с расписаниями птиц.

У соседнего дома кто-то открыл окно второго этажа и выбросил несколько кусков хлебной корки на улицу для воронов. Два черных ворона тут же спикировали с крыши на эти куски и начали клевать.

Я повернулся и вошел в холл «Балтимора».

В номере двести два стояла деревянная кровать с латунным изголовьем накрытое шерстяным одеялом «Гудзонов Залив» в красно-черную полосу. Еще потертый коврик у кровати, маленький стол под окном и кресло-качалка у радиатора.

Окно действительно выходило в сторону пролива, но видно было только серое небо и серую воду, ничего больше. Над столом лампа с зеленым стеклянным абажуром, очень похожая на мою «Дайлайт» в Вирджинии.

Еще на столе лежал конверт с пометкой «Для гостя», в нем оказались карта Джуно, расписание паромов «Аляска Марин Хайвей» и брошюра ресторанов в городе (всего пять).

Я положил портфель на стол. Открыл его. Достал блокнот. Открыл на новой странице. Написал сверху все что нашел при осмотре тела и выяснил из общения с местными.

Потом закрыл блокнот и подошел к окну. За окном виднелись низкие облака и далекие огни какого-то парома, идущего на юг в проливе. Декабрь в Джуно это совсем другая страна, в которой у фонарей желтый свет, а у деревьев серый мох.

Я снял часы с запястья и положил на стол. Лег на кровать поверх шерстяного одеяла «Гудзонов Залив», не снимая обуви. Закрыл глаза.

Через минуту я спал.

В Джуно светало медленно. Не рассветало, а именно светало, постепенно, без явного восхода.

Солнце в декабре поднималось над горизонтом на юго-востоке, едва выбираясь из-за хребта Чугач, и в Джуно его не видно, слишком высокие горы по периметру города и низкое небо.

Небо над городом просто становилось из темно-серого светлым, потом серело до легкого холодного отблеска. К девяти утра стало тем, что в Вирджинии назвали бы поздними сумерками.

К одиннадцати короткое подобие дня. К пополудни снова сумерки. К трем уже темно.

В семь пятнадцать я завтракал в кафе «Балтимора». Вафли «Бельгиан», как и обещал Дорси, действительно не лучшие в мире, но плотные, обильные, с темным канадским кленовым сиропом «Камп», подаваемым в маленьком металлическом графине.

К ним прилагались три ломтика бекона, жареная картошка, два яйца «солнце вверх», кофе, льющийся в чашку без вопросов о добавке. За соседним столом сидели двое местных, лесорубы из «Аляска Пайн», в клетчатых рубашках и подтяжках, обсуждали цены на березовую фанеру и какой-то футбольный матч.

На стенах висели пожелтевшие фотографии Джуно тридцатых годов, дилижансов на грунтовых улицах, рыбаков с лососями длиной с человека.

В семь сорок две у входа в отель остановился знакомый «Шевроле Сабурбан». Я расплатился за завтрак, три доллара двадцать пять центов, оставил доллар на чай, и вышел на улицу.

— Митчелл, — сказал Дорси, не вылезая из машины. — Хорошо спали?

— Отлично. Спасибо за вафли.

— Не за что. Не я их пек.

Я сел на пассажирское сиденье. На заднем, поверх сложенных цепей и зеленого шерстяного пледа, лежал большой бумажный пакет «Файкс Маркет» с эмблемой местного продуктового магазина, оттуда торчало горлышко термоса и угол свертка в коричневой бумаге. На переднем сиденье между нами стоял второй термос, поменьше, с двумя металлическими стаканчиками, прикрученными как крышки.

— Что в пакете?

— Обед на двоих. Сэндвичи с олениной, жена сделала. Термос горячего супа из вяленой рыбы. Печенье «Орео». В лагере «Атлантик Ричфилд» кормят бесплатно, но я три года назад поел у них один раз, и с тех пор предпочитаю брать с собой.

— Что с ними не так?

— Они приехали сюда из Техаса. Им сказали, что в Аляске холодно. Они решили, что от холода спасает большое количество жира. Поэтому кормят рабочих жирными свиными отбивными на масле с картошкой с густой подливкой. Если ты сварщик из Северной Дакоты это, может, нормально, но для пятидесятивосьмилетнего шерифа с диагнозом гипертония это самоубийство. У меня жена и три дочери, я планирую дожить до выхода в отставку через два года. — Дорси переключил «Сабурбан» с парковочной на «D», вырулил на улицу. — Поехали. До Иглс-Ривер двадцать две мили, но дорога такая, что займет час.

— Так долго?

— Это Аляска. — Дорси посмотрел на меня сбоку. — Двадцать две мили здесь это не то что в Вирджинии. Там у вас платное шоссе с четырьмя полосами, шестьдесят миль в час, отбойник посредине, заправка «Тексако» каждые двадцать миль. На Аляске у нас одна полоса в каждую сторону, гравий вместо асфальта на последних шести милях, ни одного отбойника на сорока пяти милях между Джуно и Иглс-Ривер, и одна заправка «Тексако» на всю северную часть штата, причем она в Анкоридже. Если ваша машина сломается, вы ремонтируете ее сами или ждете, пока проедет кто-то еще, и надеетесь, что это будет не медведь.

— Медведи в декабре спят.

— Да, в основном спят. Но я знал одного, который не спал. У него была привычка просыпаться на пятнадцать минут раз в две недели, выходить из берлоги, что-нибудь съедать и ложиться обратно. Этому медведю было семнадцать лет, и однажды зимой я стрелял в него, потому что он съел собаку моего соседа. В январе. Тогда было двадцать пять градусов ниже нуля. Так что да, медведи в декабре спят. Скорее всего.

«Сабурбан» выехал с улиц Джуно на Глейшер-Хайвей, повернул на север. Город остался позади за пятнадцать минут, мелькнули несколько последних домов, потом заправочная станция и пошла пустая дорога вдоль воды.