Иногда я ловлю себя на мысли, что география — это не просто линии на карте показывающие границы, дороги и водоемы, и не перечень климатических зон территории. География страны — то, от чего зависит формирование сознания у людей, живущих в этой стране. Мы — плоть от плоти той земли, что под нами. И размеры этой земли, ее масштабы — они не просто цифры на карте. Они меняют то, как ты дышишь, как смотришь на горизонт, как меряешь расстояние между точками «А» и «Б».

Возьмем Россию. Огромная, необъятная, раскинувшаяся на одиннадцать часовых поясов. Эти бескрайние, не умещающиеся в голове просторы. Здесь расстояния — не просто километры. Это состояние души. От Калининграда до Владивостока — не расстояние, а целая жизнь в пути. И мы, выросшие здесь, с молоком матери впитываем это ощущение простора. Для нас «метнуться» в соседний город за сто километров — это как сходить в гости к соседу через двор. Легкая прогулка.

Немец, услышав про такую поездку «за надом», сочтет тебя почти сумасшедшим. Для него двадцать километров — уже путешествие, требующее планирования, подготовки, взвешивания всех «за» и «против». Он мыслит категориями плотно заселенного, структурированного пространства, где за каждым поворотом — новый городок, кафе, заправка. Я как-то работал с немецкими коллегами. Хорошие ребята, педантичные, точные. Случай был под Гамбургом. И когда зашла речь о том, чтобы съездить на место аномалии, что в тридцати пяти километрах от базы, они устроили целое совещание. Планировали маршрут, рассчитывали время. Я смотрел на них и не понимал сначала. Тридцать километров? Да это же тут, за углом. Потом дошло. Их страна — аккуратная, компактная, вся исхоженная и изученная. Каждый километр учтен, распланирован, заселен. У них другое чувство масштаба. А ведь это и не самое маленькое государство Европы.

А у нас… У нас широта не только в полях. Она в душе. Или, как говорит мой дед, «в размахе мыслей». Нас не пугают расстояния. Нас пугает теснота. У нас пустота — это норма. Это фон. Мы не боимся дороги. Дорога — это не трасса между городами с придорожным сервисом. Это процесс, состояние. Дни в пути. Лес, поле, снова лес. Закат, рассвет, и снова серая полоса асфальта, уходящая в никуда. Это обыденность.

Но настоящая «пространственная магия» начинается за Уралом. В Сибири. Там все иначе. Тайга. Места, где можно ехать по единственной грунтовке десять часов и не встретить ни одной живой души. Только лес, упирающийся в небо, да следы зверей на обочине.

Там перестаешь думать километрами. Километр — слишком абстрактная, слишком маленькая единица. Ты начинаешь мыслить временем. Не «десять верст», а «три часа на уазике, если дождик не зарядит». Не «сорок километров до райцентра», а «полдня пути, если везешь груз». Пространство там не измеряется линейкой. Оно измеряется выносливостью, запасом бензина, запасом терпения.

И оно — живое. Не в метафорическом, а в самом что ни на есть прямом, шаманском смысле. Леса, которые старше любой империи. Реки, шириной с море. Скалы, которые помнят, как отступали ледники. И между ними — никого. Можно ехать, лететь, идти сутки, двое, неделю. И перед тобой — все тот же лес. За тобой — все тот же лес. И ты в центре этого зеленого, дышащего одиночества. Именно одиночества. Оно не давит. Оно обволакивает. Принимает. Или не принимает. Но равнодушным не остается никогда.

И люди, которые там живут поколениями, — они другие. В них есть спокойная, размеренная основательность. Они не суетятся. Зачем? До ближайшего крупного города — день пути. День, так день. Если нужно съездить, то едем. Пространство учит терпению и предвидению.

И это правда. Приезжие, особенно из тех самых маленьких, уютных европейских стран, «сходят с ума». Их психика, сформированная камерными пейзажами, короткими дистанциями, постоянным визуальным шумом цивилизации, не выдерживает. Тишина давит на уши. Горизонт, который не прерывается ни одним зданием, вызывает головокружение. Ощущение собственной ничтожности на фоне этого вечного, безразличного простора природы — ломает.

Я видел таких туристов. Приезжают «в тайгу», берут с собой новые разрекламированные гаджеты. Идут в поход без проводника. А через пару дней их находят бредущими по обочине, с пустым, стеклянным взглядом. Они не могут объяснить, что случилось. Просто «лес закружил». Расстояние ломает внутренний компас. Человек теряется не потому, что не знает дороги, а потому, что теряет ощущение себя в этом масштабе. Поэтому дед всегда говорил: «Сто шагов от дома, и ты уже ничей и нигде, если не обучен».

А потом я думаю о шаманах. О настоящих, вроде деда. Их восприятие мира… оно еще более странное. Для них эти расстояния не безлюдны и не пусты. Они наполнены духами, памятью камней и рек. Они ходят между слоями реальности. Они словно разговаривают с пространством, и оно отвечает. Они видят нити, связывающие все со всем. Видит, как пульсирует сила в корнях деревьев и в студеной воде родника.

Я сижу сейчас в своей московской квартире. За окном — вечный гул мегаполиса, свет фонарей, коробки домов, подпирающие небо. Люди везде. На каждом квадратном метре. И я к этому привык. Даже нравится. Удобно, динамично, все под рукой. Но я чувствую, как во мне тихо тоскует та самая «широта». Я привык к Москве. Научился здесь жить, работать. Но я всегда чувствовал, что это — временная остановка. Что моя настоящая жизнь, та, что будет после, когда дед уйдет и передаст мне все… Она не здесь.

И меня охватывает беспокойство и даже, наверное, страх. Я боюсь, что после инициации я просто не смогу здесь находиться. Что мегаполис задавит меня. Или, что хуже, я, не справившись, начну невольно ломать что-то вокруг. Шаманская сила — она не для каменных коробок. Она для бескрайнего неба и говорящего леса. Пока жив дед, я лишь ученик. Но день, когда я пройду окончательный обряд, стану полноправным носителем силы… он неизбежен.

И тогда встает следующий сложный вопрос. Илса.

Моя стройная, худая блондинка с холодным взглядом. Она выросла среди зеленых холмов Шотландии. Там тоже есть простор, но он другой. Окультуренный, облагороженный, пронизанный историей, упакованный в размеры, которые человек может обойти за несколько дней. Ее магия связана с туманами, несущими голоса прошлого. Она сильная, гибкая, она приняла мою странность. Но захочет ли она последовать за мной? Променять свой уютный мир на сибирскую глушь? Она любит театры, книжные магазины, уютные пабы, где можно провести вечер. А что я могу ей предложить? Бескрайний лес и беседы с духами предков?

Я боюсь предложить ей это. Потому что понимаю — это будет требовать от нее не просто переезда. Это будет требовать изменения восприятия мира. А на такое способны не все. Даже сильные.

А потом я думаю, может, я зря забегаю вперед? Может, все устроится как-нибудь само? Но шаманское чутье шепчет: нет. Не устроится. Выбор будет. Жесткий и беспощадный. Между тем, кем я должен стать, и тем, кого я люблю.

И я начинаю бояться этого выбора. Бояться, что широта сибирских просторов окажется сильнее, чем девушка с вороном на плече. И что я, как тот самый немец перед километрами пустой дороги, просто не решусь пройти этот путь до конца.

Россия. Пора…

«Шереметьево» не самый мой любимый аэропорт. Да и не люблю я кофе из автоматов и ожидание. Но сегодня я ощущал только нетерпение. Я стоял у выхода из зоны прилета, и узоры на правой руке изредка подрагивали, как будто их шевелил ветер. Никакой нечисти не было, только мое собственное волнение.

Она появилась из-за стеклянных дверей одной из первых — высокая, в длинном черном пальто, с белыми волосами, собранными в небрежный пучок. На ручке ее чемодана сидел Морриг. Ворон выглядел чрезвычайно довольным собой, его черные бусины-глаза с важностью обозревали терминал. На его лапке красовалась ярко-желтая бирка «Service Animal», которая, я подозреваю, стоила Илсе изрядных дипломатических усилий с норвежскими авиаперевозчиками.

— Смотри-ка, — сказала она, подходя и не улыбаясь, но ее глазах заплясали знакомые смешинки.

— Московский шаман. Заждался?

Я не стал ничего говорить, просто притянул ее к себе, вдохнул запах ее кожи, смешанный с горьковато-сладким запахом ее собственной магии. Морриг приветственно каркнул и перепорхнул с чемодана на мое плечо, устроился, будто так и было всегда.

— Предатель, — беззлобно бросила Илса, наконец позволяя улыбке тронуть губы.

— Он просто ценит надежное плечо, — проворчал я, целуя ее в макушку.

По дороге в квартиру она болтала о Норвегии — фьорды, все еще не растаявший снег, расследование, связанное с троллем, устроившимся смотрителем в музей в Бергене, о коллегах из норвежского отделения МАБР. Морриг, сидя на сидении между нами, важно кивал, будто подтверждая каждое слово.

— А это тебе, — она порылась в сумке и протянула мне небольшой сверток, завернутый в грубую льняную ткань.

— Из Тромсё. От одного старого саами. Говорил, почувствовал, что должно попасть к «тому, кто стоит на пороге».

Я развернул ткань. Внутри лежал браслет из тонко выделанной оленьей кожи, с вплетенными в него девятью маленькими, отполированными до блеска камнями — галькой с берега какого-то северного озера. Камни были теплыми на ощупь. Не от руки Илсы. В них дремала тихая, древняя сила, сила тундры и полярной ночи.

— Спасибо, — сказал я тихо, чувствуя, как что-то сжимается у меня внутри.

Это был знак, а не просто сувенир из поездки. И она почувствовала это, и привезла его мне.

— Не за что, — она отвела взгляд, глядя на мелькающие за окном огни Москвы.

— Просто… показалось уместным.

Моя квартира поглотила нас. Мы не вылезали из постели два дня. Мы наверстывали все те недели, когда общались только через экраны телефонов. Запах ее кожи, смешанный с моим, звук ее смеха, сдавленный стон, когда мои губы находили чувствительное место на шее. Морриг, сидящий на подоконнике у открытого окна и наблюдающего за нами с философским равнодушием ворона.

— Знаешь, — сказала она как-то под утро второго дня, обводя пальцем спираль на моем плече, — я, кажется, почти смирилась с Москвой. Возможно, дело в этой квартире. Или в том, кто в ней живет.

Она говорила это в шутку, легко, но я услышал намек. Возможность… Я обнял ее крепче, прижал к себе. Пора. Пора сказать.

— Илс… — начал я, глядя в потолок, где играли отблески уличного фонаря.

— У меня есть планы. Я купил билеты. На Байкал. В Листвянку. Хочу… хочу познакомить тебя с дедом.

Она приподнялась на локте, ее длинные светлые волосы светлым занавесом упали мне на грудь.

— Дед? Настоящий шаман?

— Единственный и неповторимый, — кивнул я.

— Я давно хотел… — но я не успел договорить.

На тумбочке, будто поджидая своего момента, зазвонил мой телефон. Резко, настойчиво. Я потянулся, взглянул на экран. Номер деда. Сердце бухнуло.

— Алло?

В трубке послышалось тихое, но отчетливое дыхание, а потом голос. Голос, который я знал с детства. Голос, в котором всегда звучали и смех, и мудрость, и сила.

— Пора, внучек.

Всего два слова. Но я все понял. Понял сразу и полностью.

— Дед…

— Время пришло. Я вас жду.

Короткие гудки отбоя…

Я медленно опустил телефон, не отрывая взгляда от светящегося в полумраке экрана. «Время пришло». Не «мне плохо» или «приезжай». «Время пришло». Для него. Для меня. Для передачи того, что нельзя передать словами, что живет в крови, в костях, в узорах на коже, в душе…

— Алекс? — тихо позвала Илса.

Ее рука легла на мою щеку, повернула мое лицо к себе. В темноте ее глаза казались огромными, почти черными. Она смотрела на меня не просто с беспокойством. Она видела. Видела сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в моей душе бурю из страха, долга, неизбежности и щемящей печали. Она ведьма. Она чувствовала сдвиг в ткани реальности вокруг меня.

— Это… время? — спросила она еще тише, и в ее голосе не было вопроса.

Было подтверждение.

Я не смог выговорить ни слова. Только кивнул. Кивнул, чувствуя комок в горле, не дающий вдохнуть.

Она не сказала ничего. Не спросила «что случилось?» или «кто это был?». Она просто обняла меня, прижала мою голову к своей груди, и мы сидели так в темноте, пока Морриг, встревоженный, не перебрался поближе на спинку кресла, не сводя с нас блестящих глаз.

Потом я осторожно высвободился из ее объятий. Движения мои были медленными, будто я шел сквозь воду. Я наклонился, открыл нижний ящик прикроватной тумбочки. Там лежала маленькая бархатная коробочка темно-синего цвета. Я купил ее два месяца назад, после поездки в Китай, где консультировал коллег по поводу призрака мандарина в запретном городе. Купил и спрятал, не зная, когда и как это произойдет.

Я повернулся к ней, все еще сидящей на кровати, закутанной в одеяло. Ее лицо было бледным в отсветах из окна, выражение — настороженным, но не испуганным. Всегда анализирует, всегда видит на шаг вперед.

— Я… это не так планировал, — хрипло сказал я, открывая коробочку.

— Совсем не так.

Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Массивное, серебряное, с крупным камнем темно-зеленого цвета, в котором, если приглядеться, плескались глубины лесных озер и таились искры северного сияния. Турмалин. «Ведьмин камень». Защита, поддержка, связь с землей.

Я протянул ей коробочку.

Илса взяла ее. Долго смотрела на кольцо, ее лицо было совершенно непроницаемым. Потом уголок ее губ дрогнул, пополз вверх.

— Ты… делаешь мне предложение, — констатировала она, и в ее голосе зазвучала знакомая, острая ирония.

— В постели. После того как твой дед позвонил и сообщил, что умирает. Где же романтичное признание, Алекс? Где цветы? Где ужин при свечах где-нибудь на крыше с видом на Кремль?

Я пожал плечами, чувствуя, как адреналин и горечь отступают, уступая место странному спокойствию.

— Цветы… куплю, если захочешь потом. Времени для выбора больше нет. Ни у меня. Ни… — я запнулся, — ни у тебя.

Она покачала головой, но улыбка не сошла с ее лица. Потом осторожно, почти небрежно, взяла кольцо из коробки и надела его на безымянный палец левой руки. Оно сидело идеально, будто было сделано для нее.

— Дурак ты последний, Алекс, — сказала она мягко.

— Совсем не романтик. Но… от такого оберега не откажется ни одна уважающая себя ведьма.

Она повертела рукой, наблюдая, как камень ловит слабый свет из окна и отбрасывает на стену зеленоватые блики.

— И мое ведьминское чутье, как видишь, не подвело. Я завершила все дела в Эдинбурге. Подписала бумаги об увольнении из нашего отделения МАБР неделю назад. Сдала квартиру.

Она посмотрела на меня прямо, и в ее глазах не было ни иронии, ни шутки. Только та самая стальная решимость, которую я видел у нее на расследованиях.

— Я давно поняла, что остаток жизни я проведу где-то в российской Сибири. Рядом с тобой.

У меня перехватило дыхание. Комната поплыла. Я слышал слова, понимал их смысл, но мозг отказывался верить.

— Ты… что? Когда?

— На тот Самайн, — ответила она просто, отводя взгляд к окну, за которым начинался московский рассвет.

— В Шотландии. Когда мы с тобой говорили о будущем, а ты все молчал и смотрел куда-то внутрь себя. Я все же ведьма. Я вижу нити. Мои нити вели сюда. К тебе. А потом — туда, на восток. Очень далеко.

Я обнял ее так сильно, что кости затрещали. Зарылся лицом в ее волосы, и она, смеясь и плача одновременно, гладила меня по бритой голове.

— Ты сумасшедшая, — прошептал я хрипло.

— Совершенно сумасшедшая.

— Вполне возможно, — согласилась она.

— Но это мой выбор. И я его сделала.

Потом я вспомнил. Осторожно отпустил ее, снова полез в тумбочку. Достал распечатку электронных билетов. Москва — Иркутск. На послезавтрашний день. На двоих.

Илса взяла листок, просмотрела его.

— Ну что ж, — сказала она деловым тоном, будто обсуждала план очередного расследования.

— Значит, летим. Тебе нужно уладить дела с работой?

Я кивнул.

— Да.

На следующий день я ехал в офис на Садовом кольце. Лифт поднял меня на восьмой этаж неприметного бизнес-центра. Здесь, за вывеской «Консалтинговая группа «Марс и Меркурий», располагалось московское отделение международного Магического Агентства Быстрого Реагирования.

Наш босс, Виктор Сергеевич, человек с душой старого чекиста, выслушал меня, не перебивая. Он сидел за своим идеально чистым столом, сложив пальцы домиком, и его взгляд, острый, как шило, буравил меня.

— Увольняешься, — повторил он без интонации, когда я закончил.

— В связи с семейными обстоятельствами и… изменением места жительства, — выдавил я официальную формулировку.

— Изменением места жительства, — он повторил снова, будто пробуя фразу на вкус.

— На Байкал. К деду-шаману. Для… инициации.

Конечно, он все знал. В МАБР не берут с улицы, досье на каждого агента — объемнее диссертации, а на таких, как я, с нестандартными наследственными способностями — вдвое толще.

— Алексей, — Виктор Сергеевич снял очки, медленно протер их платком.

— Ты — ценный кадр. Очень ценный. Ты хочешь все бросить?

— Пока я не пройду инициацию, не войду в полную силу, я здесь бесполезен, — сказал я твердо, глядя ему в глаза.

— Хуже того — опасен. Для себя и для окружающих.

— Опасен, — повторил Виктор Сергеевич, надевая очки.

Их стекла сделали его взгляд нечитаемым.

— Я понимаю. С точки зрения логики и безопасности — ты прав. С точки зрения агентства — мы теряем специалиста. Возможно, навсегда.

Он откинулся в кресле.

— Ты знаешь, что такое «незавершенный ритуал» с точки зрения нашего устава? Это статья 17, пункт «г». Состояние, требующее немедленного отстранения от оперативной работы и помещения под наблюдение. Фактически, ты без инициации с натяжкой можешь подпадать под этот пунк. Ты работаешь в нарушение регламента. Я, как бы, закрывал на это глаза. Потому что ты справлялся. Меня все устраивало.

Он пожал плечами.

— И теперь ты собираешься в Сибирь. Хорошо. Я не буду тебя останавливать. Но работа просто так тебя не отпустит.

Он выдвинул ящик стола, достал папку с грифом «Для служебного пользования».

— Первое. Ты не увольняешься. Это будет — длительный отпуск по семейным обстоятельствам. Сроком на один год. За тобой сохраняется доступ к базе знаний, к закрытым архивам. На случай, если тебе понадобятся… справочные материалы о местных духах, истории региона, артефактах.

Он открыл папку. Там лежал толстый конверт и несколько документов.

— Второе. Ты остаешься внештатным консультантом МАБР. С символическим окладом. И некоторыми обязанностями. Если на Байкале или в прилегающих регионах возникнет инцидент, попадающий под нашу юрисдикцию — аномальная активность, необъяснимые явления, возможное вмешательство неучтенных сил — ты будешь нашим первым контактом. Первым агентом на месте. Пока не прибудет группа. Это не обсуждается.

Он положил ладонь на конверт.

— Третье. И самое главное. Ты проходишь инициацию. Ты входишь в силу. Но ты не уходишь в тайгу отшельником. Ты не становишься… только шаманом. Ты остаешься агентом МАБР. Твои новые способности — на службе у агентства. Это не просьба, Алексей. Это условие сохранения твоего статуса, доступа, защиты. И… — он сделал паузу, — Илса работает с тобой. У нас же. Ведьмы вечно во что-нибудь вляпаются… пусть уж на службе.

Я молчал. Его условия были жесткими и… честными. Он не выкидывал меня за борт. Он бросал спасательный круг, привязанный крепким канатом к кораблю.

— А если инициация не удастся? — спросил я тихо.

— Если не смогу принять дар? Не справлюсь с ним?

Виктор Сергеевич снова снял очки.

— Тогда, — сказал он без эмоций, — тогда мы будем решать вопрос о твоем дальнейшем статусе. Возможно, о помещении под наблюдение. Для твоей же безопасности. Но давай не будем загадывать плохое. Твой дед — последний настоящий шаман в своем роду. Он готовил тебя, он поможет.

Он протянул мне конверт.

— Здесь — документы, я подписал. Контакты коллег в Иркутске и Улан-Удэ. Наличные. На обустройство на новом месте. Не спорь.

Я взял конверт. Он был тяжелым.

— Спасибо, Виктор Сергеевич.

— Не благодари. Просто прими силу. Теперь иди. У тебя, я полагаю, еще много дел.

Я вышел из кабинета, чувствуя странную смесь облегчения и новой, более сложной ответственности.

Вернувшись домой, я застал Илсу за перебиранием вещей. Квартира напоминала поле боя: сумки с гаджетами, сложенная одежда, коробка с мелочами.

— Ну как? — спросила она, не отрываясь от сворачивания свитера.

— Не уволился. Отпуск. На год. С условиями.

Я коротко пересказал разговор с начальством. Илса выслушала, кивая.

— Логично. Они не могли просто так отпустить такой актив.

— Консультант, а ты моя верная напарница, — добавил я.

— Да, конечно, — она усмехнулась.

— Консультант с правом ношения бубна и вызова духов. А рядом ведьма с вороном. Ладно, это даже весело.

Она подошла, обняла меня за талию, прижалась лбом к плечу.

— Страшно?

— Да, — признался я.

— Но не так, как было страшно здесь, в ожидании.

— Вот и хорошо. Значит, мы движемся в правильном направлении. Теперь давай соберем последний чемодан.

Вечером, когда сумки и чемоданы стояли у двери, мы сидели на кухне и пили чай.

— О чем думаешь? — спросила Илса.

— О деде. О бабушке. Он долго продержался без нее…

Илса погладила меня по руке.

— А ты… не боишься? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Не знаю. Я читала доступную информацию по поводу связи между ведьмой и шаманом… Не так и страшно.

Илса взяла мою руку в свои.

— Я справлюсь.

Я молча поцеловал ее.

На следующее утро такси увезло нас в «Шереметьево». Самолет, оторвавшись от взлетной полосы, накренился, набирая высоту, и Москва под его крылом превратилась в тысячи игрушечных домиков, а затем и вовсе скрылась в плотной пелене облаков.

Мы летели на восток. Навстречу озеру, тайге, силе. К деду.

И навстречу той части себя, которую я боялся узнать.

Россия. Старый шаман

Самолет тряхнуло, когда колеса коснулись бетона. Долетели до аэропорта Иркутска. Я посмотрел в иллюминатор. Поле, взлетно-посадочная полоса и далекая темная полоска леса вдалеке.

Илса спала, положив голову мне на плечо. На ее пальце темно-зеленый турмалин ловил тусклый свет, отбрасывая на кожу бледные блики. Я разбудил ее легким поцелуем в висок.

— Мы прилетели.

Она моргнула, отстегнула ремень безопасности и потянулась.

— Ну что, шаман, дома?

— Почти, — ответил я, в свою очередь отстегивая ремень.

— Еще часа полтора — два дороги.

Морриг, всю дорогу просидевший в огромной переноске, стоящей на полу перед нашими креслами, подал голос — глухо и недовольно каркнув. Я знал, что он терпеть не мог замкнутых пространств.

— Скоро, Мор, потерпи немного, скоро, — пробормотала Илса, гладя его клюв, высунутый в ячейку решетки.

В зале прилета было прохладно и немноголюдно. Несколько рейсов, людей гораздо меньше, чем в Шереметьево. Мы шли за нашей поклажей по коридору, и я ловил на себе взгляды. Огромный бритый налысо мужик, несущий большую сумку-переноску, из которой доносился недовольный клекот, рядом высокая красивая блондинка на каблуках… Да, мы выделялись.

В зоне прилета, среди встречающих стоял мужчина. Лет сорока, в практичной куртке, темноволосый, с широким, обветренным лицом. В руках у него была самодельная картонка, на которой кривым фломастером было выведено: «АЛЕКСЕЙ». Он смотрел прямо на нас. Мы подошли.

— Я Алексей.

Мужчина оглядел меня с ног до головы, потом перевел взгляд на Илсу и на переноску с Морригом. Улыбнулся. Улыбка была открытой, без подвоха.

— А я Иван. Степан Егорыч просил вас встретить.

Он пожал мою протянутую руку и опять перевел взгляд на Илсу. В его глазах промелькнуло любопытство, но не наглое, а осторожное, уважительное.

— Илса, — представилась она, кивнув.

— Очень приятно.

— Взаимно, — Иван взял один из наших чемоданов за ручку.

— Машина на парковке. Пойдемте, я помогу.

Его машина оказалась ухоженным «Патриотом» цвета хаки. Багажник проглотил все наши чемоданы и сумки. Я уселся на переднее пассажирское сиденье, Илса — сзади, выпустив наконец Моррига. Ворон, выбравшись на свободу, перепрыгнул на свободное сидение, важно огляделся и ткнул клювом мне в руку, выражая свое мнение о воздушном транспорте.

Иван завел двигатель, и «УАЗ» с рычанием тронулся в путь.

— Как полет? — спросил он, выезжая на трассу.

— Нормально, — ответил я, глядя в окно.

Сначала мы ехали мимо промзон Иркутска, потом городские пейзажи сменились частным сектором, а затем — и вовсе открылись просторы. По сторонам поплыли уходящие к горизонту поля, островки леса. И заполненное облаками небо.

— Далеко ехать? — спросила Илса, глядя в окно.

— До Листвянки часа полтора, если без пробок, — ответил Иван, ловко объезжая колдобину.

— Дорога не ахти, но терпимо. Я сам из Листвянки. Там у меня турбаза, пансионат небольшой. «Байкальские зори» называется. На выезде из села, к Большим Котам. Место хорошее. Вид на озеро. Степан Егорыч небось говорил.

Я посмотрел на него. Откуда он знает деда?

— Нет, не говорил, — честно ответил я.

— Вы давно его знаете?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Иногда, когда туристы особые приезжают. Не просто туристы погулять, и не водку пить да шашлыки жарить, а с вопросами… с духовными, что ли… Те, кто слышал про местных шаманов. Которые хотят… поговорить. Посоветоваться. Или просто прикоснуться. Я к Степану Егорычу обращаюсь. Он не отказывается. Придет, поговорит. Деньги не берет. Говорит, что, если человек ищет, ему помогать надо. Но… у себя дома таких не принимает. Не любит.

Я кивнул. Это было похоже на деда.

— А много таких? Кто ищет шамана? — спросила Илса.

Иван пожал плечами.

— По-разному. То пусто, то густо. В основном летом. Из больших городов едут. Усталые. Запутавшиеся. Некоторые искренние. Некоторые — просто экзотики хотят. Степан Егорыч это чувствует. Первых выслушает, поможет как может. Вторых… вежливо попросит не заниматься ерундой. Он прямой. Уважают его за это.

— А вы… — Иван снова замялся.

— Вы теперь вместо него будете? Шаманить?

Вопрос был задан без подвоха, просто из практического любопытства. Я потер руку там, где были узоры.

— Видимо, да, — ответил я уклончиво.

— Но не сразу…

Машина свернула на более узкую дорогу. Справа временами открывался вид на Байкал. Илса молчала, глядя в окно. Я чувствовал ее внимание. Она словно впитывала энергию места, его историю.

— Вот и Листвянка, — сказал Иван, замедляя ход.

Мы въехали в село. Несколько улиц с деревянными домами, многие — новые, с резными наличниками, явно перестроенные под гостевые. Но были и старые избы. Тишина. Такая тишина по сравнению с мегаполисом. Мы проехали мимо причала, где в темноте качались на воде несколько лодок, мимо сувенирной лавки с закрытыми ставнями.

Дом деда стоял на отшибе. Даже не в конце улицы, а еще дальше. Почти сразу за ним начинался лес. Дед владел большим участком земли, на котором было даже небольшое озерцо. Я рассказал об этом Илсе еще в самолете. Дом на участке дед построил новый лет двадцать назад, взамен старой избы. Бабушка Лукерья успела пожить в новом доме недолго. Успела его обжить, а потом… потом ее не стало. Но я знал, что ее дух остался. Рядом с дедом и помогает она ему как может.

«УАЗ» преодолел последний подъем и остановился перед забором профнастила. Ворота были открыты настежь. За забором, в конце длинной, укатанной дорожки, стоял дом.

Илса тихо ахнула.

Дом был именно таким, каким я его помнил с детства. Большой, двухэтажный из толстенных, темных от времени бревен. Высокий каменный фундамент, сложенный из местного байкальского камня, серого с белыми прожилками. Крыша — крутая, двускатная, крытая темно-красной металлочерепицей. Из трубы печной, что торчала из середины крыши, струился тонкий, почти невидимый дымок, растворяясь в прохладном вечернем воздухе. Окна первого этажа были большими, с массивными ставнями. На втором этаже — окна поменьше, с резными наличниками, в которых угадывалась рука мастера. Дом выглядел живым. Словно огромный зверь, прикорнувший у края леса.

— Красивое место, мне нравится, — заключила Илса, и в ее голосе прозвучала нота искреннего одобрения.

Меня обрадовали эти слова.

— Дому давно нужна хозяйка, — сказал я, глядя на дом.

— Бабушка умерла довольно давно, дед живет один.

— Прибыли, — сказал Иван, глуша двигатель.

— Сейчас вещи достану.

Мы вылезли из машины. Я успел забыть, какой тут воздух. Пахло дымом, хвоей, близкой озерной водой. Вечностью… Этот набор запахов вернул меня в детство. Тишина, но не мертвая. Шелест листьев на ветру, отдаленный крик птицы, возможно, чайки, и где-то в отдалении — плеск воды Байкала.

Морриг взлетел с моего плеча и уселся наверху одного из столбов, держащих ворота. Он вращал головой, осматривая все вокруг.

Иван тем временем уже вытащил наш багаж из багажника, поставив чемоданы и сумки рядом с нами.

— Спасибо огромное, Иван, — я пожал ему руку.

— Не стоит. Передавайте привет Степану Егорычу. Если что — я на турбазе. Телефон у вас есть.

Он кивнул, сел в «УАЗ» и, развернувшись, медленно покатил назад.

Мы остались одни. И тут я увидел идущего к нам деда. Он шел медленно. Опираясь на палку — простую, суковатую ветку. Я не видел его два года. Тогда он держался прямо, говорил громко, глаза сверкали озорством. Теперь…

Теперь он был меньше... Будто ссохся, съежился внутри своей стеганой куртки и штанов. Шел, переставляя ноги с видимым усилием, будто каждый шаг давался ценой большого напряжения. Но голова была поднята высоко. И даже в сумерках я увидел его взгляд. Пристальный, изучающий, не стареющий.

Сердце у меня сжалось. От боли и понимания. Он и правда сильно сдал. Ждал сколько мог и тянул время для меня.

Илса стояла рядом неподвижно, наблюдая. Я почувствовал, как ее внимание сфокусировалось на старике, как она «сканирует» его, как ведьма сканирует другое магическое существо.

Дед дошел до нас, остановился в двух шагах. Его дыхание было чуть слышным, свистящим. Он перевел взгляд с меня на Илсу. И тут она, не говоря ни слова, сделала медленный, почтительный поклон. Склонила голову и слегка наклонилась вперед, как кланяются старшему, уважаемому коллеге по ремеслу.

Дед замер на секунду, молча смерил ее взглядом. Таким же пронзительным, будто рентгеновским, взглядом, что я помнил с детства. Взглядом, который видел не лицо, а душу. Или, как говорил дед, внутреннюю силу, суть.

Потом его губы дрогнули в едва уловимой усмешке.

— И тебе здравствуй. Чувствую… Сильна, — сказал он хрипло.

— Не кланяйся, ведьма. Я не идол. И не начальник. Как равная пришла — на равных и будем, — твердо добавил он.

Он перевел взгляд на меня. Глаза, запавшие, все еще были ярко-голубыми, как вода Байкала в ясный день.

— Здравствуй, внучек. Спасибо, что быстро приехали.

— Здравствуй, дед, — выдохнул я.

Ком стоял в горле.

Он шагнул ко мне, отставив палку, и обхватил мою голову своими руками. Подержал, кивнул. А затем обнял. Проверка силы и признание родства.

— Будто бы еще вырос, — пробормотал он, отпуская меня.

— И крепкий какой… Но внутри… шумно. Как на базаре. Городской шум в тебе сидит.

Он снова оперся на палку.

— Ну, идемте в дом, — сказал он просто и, развернувшись, пошел обратно к крыльцу, не дожидаясь нас.

И в этот момент Морриг, видимо, возмущенный тем, что его проигнорировали, громко и четко каркнул. Дед остановился, обернулся. Его улыбка стала чуть шире.

— Да, заметил я тебя, пернатый, заметил.

Он снова посмотрел на Илсу.

— Знатная птица. Хорошим помощником будет.

Морриг, услышав последнюю фразу, каркнул одобрительно и слетел со столба, опять усевшись мне на плечо. Мы взяли свой багаж и пошли за дедом к дому. Дорожка была вымощена камнями, и между булыжников пробивалась первая трава. Илса шла рядом, ее взгляд скользил по двору, по окружающему лесу. Она была сосредоточена. Дом вблизи казался еще больше. Бревна, темные от времени и непогоды, были покрыты мелкими трещинами. Над тяжелой, дубовой дверью висел резной камень в виде стилизованного лося. А над косяком, на самой притолоке, был вырезан знак. Что-то вроде круга с лучами, похожий на солнце. Я до сих пор помнил, как увидел его впервые.

Поднялись на крыльцо. Дед уже ждал у открытой двери, пропуская нас вперед. Илса на пороге вдруг замерла. Поставила свою сумку на пол крыльца, оставила чемодан. Я остановился, ожидая. Дед посмотрел на нее, потом на меня, и кивнул, как бы говоря: «Жди».

Илса стояла, глядя в полумрак сеней. Ее губы шевельнулись. Она что-то бормотала. Очень тихо, почти беззвучно. Не на русском. На том странном, певучем языке, который иногда проскальзывал в ее заклинаниях. Она слегка наклонила голову, приложила раскрытую ладонь к косяку двери, но не касаясь его, и замерла на несколько секунд.

Дед стоял рядом, опираясь на палку, и наблюдал. В его глазах читалось понимание и… одобрение.

— Она чувствует, — тихо сказал он мне, — что дом чужой ведьме принадлежал. Правильно, у Лукерьи дозволения войти просит. Умная девка.

Я смотрел на Илсу с волнением. Это было важнее любых слов, любых представлений. Это был первый, настоящий тест. И она его сейчас проходила.

Через минуту, может, две, она выпрямилась, вздохнула, подняла сумку и переступила порог. Мы с дедом вошли следом. Я втащил в сени все чемоданы.

Дом внутри был просторным и очень светлым. Большая русская печь в углу, деревянные полы, покрытые домоткаными дорожками. Мебель — простая, добротная, большей частью самодельная. Книжные полки, ломящиеся от книг. Илса положила сумку на стул и огляделась. Выражение ее лица было задумчивым, сосредоточенным.

— Ну? — тихо спросил дед, обращаясь к ней.

— Она добрая, — так же тихо ответила Илса.

— Сильная. И… устала. Но не против. Она рада, что в доме снова будет живая хозяйка.

Дед кивнул, и мне показалось, как в его глазах мелькнул отголосок боли.

— Так и есть. Лукерья всегда была радушной. Ну, раз дозволение есть, проходи, располагайся. Алексей, покажи ей вашу комнату. Наверху, та что большая...

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Комната была просторной, с высоким потолком. Широкая массивная деревянная кровать, накрытая стеганным лоскутным покрывалом. Два кресла у окна. Лосиная шкура на стене. Комод с глиняной вазой. И вид из окон — на верхушки кедров и, в просвете между ними, на серебристую гладь маленького лесного озера. В этой комнате жили дед с бабушкой. А теперь дед отдал ее нам…

— Вот, — сказал я.

Илса подошла к окну, посмотрела.

— Красиво. Очень.

— Дед говорит, это озеро — Глаз. Видит многое.

Я сел на кровать. Я волновался, это было глупо, но я не мог успокоиться.

— Илс… как ты? Нормально? Не давит?

Она обернулась ко мне, и на ее лице появилась теплая, успокаивающая улыбка.

— Алекс, перестань. Я в порядке. Да, дом… с историей. Полон памяти. Но это хорошая память. И его хозяйка — добрая. Две ведьмы всегда смогут договориться. Особенно если одна из них уже на той стороне, а другая… любит ее внука.

Она подошла, обняла меня за талию, прижалась лбом к груди.

— Все будет хорошо. Дыши.

Я обнял ее, вдыхая запах ее волос — смесь шампуня и ее любимых духов. И правда, стало немного легче.

Потом мы спустились вниз. Дед накрыл на стол в гостиной — комнате, совмещенной с кухней. Простая еда: отварная картошка в мундире, соленые грибы, которые дед собирал и солил всегда сам, ржаной хлеб, сало, чай из трав, собранных тут же неподалеку от дома. Но все было невероятно вкусным, настоящим.

Морриг устроился на подоконнике приоткрытого окна. Он с интересом оглядывал двор, лес, но не предпринимал попыток улететь. Как будто понимал, что это теперь его территория, которую нужно изучить.

Мы ели молча первые несколько минут. Потом дед отпил чаю и взглянул на меня.

— Как дорога?

— Нормально, Иван встретил, спасибо ему.

— Иван — хороший мужик, — кивнул дед.

— Не лезет, где не надо. Помогает, когда просишь. Редкое качество.

— Он сказал, что ты иногда консультируешь его гостей.

— Иногда. Людям нужно иногда поговорить с тем, кто видит мир не только глазами.

Он помолчал.

— А как в Москве? Работа ваша… — он сделал неопределенный жест рукой.

— Мне дали отпуск. Длительный.

— Это правильно, — сказал дед просто.

— Здесь теперь твое место. Надолго.

Илса стала расспрашивать деда о селе, о Байкале, о том, как здесь живут зимой. Дед отвечал охотно, подробно, но без лишних эмоций. Говорил о рыбалке, о том, как по льду ходят, о ветрах — баргузине и култуке, которые могут перевернуть судьбу, если их не уважать. Это был обычный разговор родственников, которые давно не виделись и осторожно нащупывают почву для общения.

Но главное оставалось за кадром. Невысказанным.

В какой-то момент, я вдруг спросил.

— Дед, а где Васька? Не вижу его.

Всегда, в старом доме, а потом и здесь, всегда был кот. Огромный, пушистый, цвета дыма, с ярко-желтыми глазами. Василий. Он был не просто животным. Он был помощником, хранителем, стражем. Я помнил, как в детстве любил сидеть с ним в обнимку. Дед перестал есть. Вздохнул. Длинно, устало.

— Василий… ушел к Лукерье. Месяц назад.

Я почувствовал, как у меня похолодело внутри. Илса посмотрела на меня, потом на деда.

— Василий? Кто это?

Я с трудом разжал губы.

— Кот. Его… помощник. Страж. Когда дед камлает, общается с духами, Васька всегда рядом. Он проводит, защищает, предупреждает. Он… — голос срывался.

Я посмотрел на деда.

— Он ушел?

Степан кивнул, глядя куда-то мимо нас, в пространство у печи, где часто лежал кот.

— Устал. Прожил долго. Очень долго. Лукерья его нашла, выходила крохотным, когда мы еще в старом доме жили. Он вырос, ее пережил. Остался со мной. Помогал сильно. Но всему свое время. Месяц назад лег там, у печи, в последний раз и… все. Духом — к ней. Теперь они вдвоем. Ждут.

Он сказал это просто, без пафоса. Но в этих словах было все. Если дух кота-помощника ушел к духу жены-ведьмы, значит, они ждут и его. Хозяина, мужа… Значит, нити, связывающие шамана с этим миром, истончились до предела. Он уже одной ногой там, в мире духов, рядом с Лукерьей и Василием. Он ждал только меня. Чтобы передать то, что должно быть передано. Чтобы помочь мне пройти инициацию.

В комнате воцарилась тишина. Даже Морриг на подоконнике замер, перестав чистить перья.

— Я… понимаю, — наконец выдохнул я.

— Я знаю, что понимаешь, — тихо сказал дед.

— Потому и позвонил. Время пришло, внучек. Мое — уходить. Твое — принимать. Но об этом завтра. Сегодня вы устали. Я тоже. Пора спать.

Он медленно поднялся из-за стола.

— Илса, хозяйничай тут, не спрашивай можно или нет.

Она встала, чтобы убрать посуду.

— Завтра поговорим. Обо всем, — добавил он.

И он, не спеша, удалился в свою комнату на первом этаже. Мы молча убрали со стола, помыли посуду. Потом поднялись наверх, в нашу комнату. Было еще не поздно, но темнота за окнами была абсолютной. Только свет звезд и луны серебрил верхушки деревьев.

Мы легли. Я устал, но мозг отказывался отключаться. Картинки проносились перед глазами: дед на крыльце, его медленная походка, слова про кота…

— Алекс, — тихо позвала Илса в темноте.

— Мм?

— Этот кот… Василий. Он был… как Мор для тебя будет?

Я перевернулся на бок, чтобы видеть ее силуэт.

— Да. Кот — это частый помощник шамана. Он проводник в нижний мир, страж во время путешествий души, защитник от злых духов. Такого помощника, обычно дарит шаману его жена. Если она ведьма. Это как благословение. И оберег. И партнер.

Илса помолчала.

— Значит, твоя бабушка… Лукерья… дала деду кота. А я… даю тебе Мора.

— Выходит, что так. Надеюсь, что Мор с этим согласен.

Я усмехнулся в темноте.

— Ты же видел. Он с первого дня к тебе привязался. Да, он согласен. Он чувствует, что его место — с нами. Особенно теперь.

Со спинки кресла донеслось тихое карканье. Морриг явно одобрил ее слова.

Илса повернулась ко мне, обняла.

— Тогда все правильно. Все идет как должно. Кот ушел к своей хозяйке. Ворон нашел себе важное дело и хозяина. Круг замыкается.

Она помолчала.

— Мне страшно за тебя. Но я верю, что ты справишься.

— Я тоже страшно боюсь, — признался я шепотом.

— Боюсь не справиться. Боюсь, что дар не приживется. Боюсь, что дед… что он умрет, с осознанием, что я — неудачник.

— Он не умрет от разочарования, — возразила она твердо.

— Он уйдет, выполнив свой долг. А долг его — передать знание. А твой — принять. И ты примешь. Я в этом уверена.

Ее уверенность была таким же оберегом, как и камень турмалина на ее пальце. Я притянул ее ближе, прижался губами к ее виску.

— Спасибо, что ты здесь.

— Где же мне еще быть? — она усмехнулась.

— Спокойной ночи, Алекс. Завтра будет сложный день.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, слушая шум ветра за окном. Где-то скрипело, шуршало. И я почувствовал, что снова дома.

И засыпая, я почти физически ощущал чей-то доброжелательный взгляд из угла комнаты. Взгляд женщины с теплой улыбкой, и рядом с ней — тихое, мурлыканье большого пушистого кота. Они наблюдали. И ждали.

Россия. Зов духов

Проснулся я до рассвета. Резко, будто кто-то позвал по имени. Лежал, слушая тишину, но это была обманчивая тишина. В ней уже кипела жизнь. Илса спала рядом, повернувшись ко мне спиной, ее светлые волосы растрепались по подушке. Дышала ровно, глубоко. Я осторожно, стараясь не потревожить, приподнялся на локте и посмотрел на нее. Ее лицо в предрассветных сумерках казалось призрачным и умиротворенным. Я долго не мог поверить, что эта женщина, такая сильная и такая уязвимая одновременно, выбрала меня. И вот теперь она здесь, в этой сибирской глуши, со мной. В начале моего самого страшного и важного дня.

Мне не хотелось будить ее. Пусть спит. Ей тоже нужны силы. Я тихо слез с кровати, оделся, прислушиваясь к каждому шороху. Потом подошел к креслу у окна и сел.

За окном просыпался лес. Настоящая весна здесь только-только начиналась. Снег давно сошел, обнажив темную, влажную землю, покрытую прошлогодней хвоей и бурыми листьями. Деревья еще стояли голые. Сквозь череду стволов виднелась полоска воды — озеро «Глаз». Поверхность была спокойной, свинцово-серой. Отражала светлеющее небо. Легкая облачность в отражении выглядела грязными разводами. Было тепло и по-весеннему свежо.

Я закрыл глаза и перестал просто смотреть. Начал «слушать». Лес «заговорил».

Он был живым единым организмом. Я чувствовал его дыхание — легкий ветерок, гуляющий между стволами. Чувствовал его кровь — воду, проникающую из-под земли в корни. И чувствовал его обитателей. Вот там, в чащобе, метрах в трехстах к северо-востоку, тяжело и величественно ступал лось. Старый. Я ощущал его спокойную, размеренную мощь, тепло огромного тела, тяжелые рога, которые он пока лишь почесывал о кору сосны. В другой стороне, ближе к озеру, скользила быстрая, остра энергия. Лиса. Она кралась, вся — сосредоточенное внимание и голод. Ее мир сузился до запаха, до едва слышного шороха в траве. И я почувствовал ответную волну — сжавшийся комок ужаса. Заяц. Он притаился под корягой, замер, вжался в землю, всем нутром желая, чтобы его не нашли. Его страх был таким ярким, таким пряным, что я едва не открыл глаза. Но удержался. Вспомнил первые уроки. Шаман должен чувствовать все, даже чужой смертельный ужас, но не поддаваться ему. Быть свидетелем, а не участником.

Я переключил внимание на дом. Бревна, пропитанные дымом и памятью. Внизу, на первом этаже, уже ходил дед. Я почувствовал его не как образ, а как сгусток энергии. Теплый, потускневший, как угольки в остывающей печи. В нем была глубокая до костей доходящая усталость. И тоска. Тоска путника, который дошел до конца дороги и уже видит огни родного дома вдали. Он прощался. Прощался с этим лесом, с этим домом, с этим миром. И в этом прощании не было боли, только тихая, спокойная готовность.

Я открыл глаза. Лес за окном стал другим. Теперь я не просто видел деревья — я видел их суть, их возраст, их размеренную беседу с небом и землей.

Повернул голову к кровати. Илса все еще спала. Но на спинке второго кресла, напротив меня, сидел Морриг. Он не спал. Взгляд его черных бусин-глаз был прикован ко мне. В них читался почти человеческий вопрос. И понимание.

Я медленно протянул к нему руку. Морриг, не раздумывая, перепрыгнул с высокого подлокотника на мое предплечье. Он был тяжелым, и вместе с тем таким легким для меня.

— Скоро и тебе предстоит работа, дружище, — прошептал я, глядя ему в глаза.

— Твое посвящение. Не такое, как мое, но тоже важное. Тебе нужно быть сильным. Полетай пока. Разомни крылья. Позавтракай. Осмотри свои новые владения.

Он каркнул тихо, однозначное — «согласен». Я приподнялся, поднес его к оконной раме и приоткрыл створку. Холодный утренний воздух хлынул в комнату. Ворон взмахнул могучими крыльями и бесшумно выскользнул в проем. Я прикрыл окно, оставив маленькую щель. Подошел к кровати, наклонился и поцеловал Илсу в лоб. Она пошевелилась, сморщила нос и что-то пробормотала сквозь сон.

— Ммм… не уходи…

— Все в порядке, — сказал я шепотом.

— Спи. Мне не спится, я пойду прогуляюсь немного.

Илса, не открывая глаз, кивнула и уткнулась лицом в подушку, снова проваливаясь в сон. Я еще мгновение постоял над ней, потом развернулся и вышел из комнаты.

Лестница скрипела под ногами. Внизу пахло едой. Дед уже хозяйничал на кухне. Он положил на стол ковригу черного хлеба, нарезанную тонкими ломтиками домашнюю буженину, кусок сыра.

— Слышу, проснулся, — сказал дед, не оборачиваясь.

Его спина, в поношенной клетчатой рубахе, казалась мне такой же крепкой, как и в детстве.

— Иди умойся.

Я кивнул, хотя он этого не видел, и прошел в ванную. Я стоял под прохладным душем. Я видел, как вода, стекая по моему телу, уносила с собой тонкую, серую пелену — налет города, чужих тревог, чужих снов. Я становился чистым. Я был готов...

Вернувшись, я сел за стол. Дед уже разливал чай по большим фаянсовым кружкам. Он сел напротив, отломил кусок хлеба, медленно прожевал. Мы молчали. Тишина говорила больше слов. Дед допил свой чай, поставил кружку на стол и посмотрел на меня. Его глаза, казалось, видели не мое лицо, а что-то за моей спиной.

— Духи шепчут, внучек. Зовут, — сказал он тихо.

— Пора. Сегодня.

Я не удивился. Я и сам это знал. С того момента, как проснулся, во мне звучал тихий, настойчивый зов. Как далекий стон, ползущий над землей.

— Я тоже слышу, дед. Они собираются. Я чувствую, как они стекаются к месту силы.

Дед кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались морщинки.

— Боишься?

Я оторвал взгляд от кружки, посмотрел ему прямо в глаза. В их глубине я увидел отражение собственного страха, но также и уверенность во мне.

— Боюсь, — признался я честно.

— Но не самого ритуала. Не боли, не видений. Боюсь того, что останусь один. После…

Дед слегка улыбнулся, и эта улыбка на мгновение сделала его лицо снова молодым.

— Один не останешься, — сказал он просто.

— У тебя Илса. У тебя ворон. Да и стены дома… помогают. И мы с бабкой… в первое время будем рядом. Пока не освоишься.

У меня перехватило дыхание, к глазам подступили слезы. Я сглотнул, заставил дыхание выровняться, и коротко кивнул. Слова были не нужны.

Дед протянул через стол свою руку с узловатыми пальцами. Он накрыл своей ладонью мою руку, лежащую на столе. Его прикосновение было теплым и твердым.

— Вот и хорошо, внучек. Шаман… он должен уметь держать эмоции внутри. Если можешь держать свои — сможешь держать и духов. Будь сильным. Сегодня будем камлать. Духи примут тебя.

Мы доели завтрак неспешно, почти ритуально. Потом дед встал и не стал убирать со стола.

— Хозяйка проснется — все уберет, — сказал он с легкой усмешкой.

— Пусть привыкает.

Он вдруг прикрыл глаза, замер на секунду, потом открыл их.

— Вижу, твой помощник вернулся. Сыт и доволен.

Он подошел к окну, откинул крючок и распахнул створку. На подоконник бесшумно сел Морриг. В клюве у него болталась какая-то веточка. Он каркнул приветственно и принялся чистить перья.

— Одевайся, пора, — сказал дед.

Мы поднялись наверх. Я не стал будить Илсу, просто взял со стула заранее приготовленную одежду. Простые замшевые штаны темного цвета, простую рубаху из льна. Сверху — короткую меховую безрукавку. На ноги — замшевые высокие ботинки. Дед оделся почти так же, только его рубаха была поношенной, а на расшитой бусинами безрукавке кое-где виднелись старые латки.

Дед взял свой бубен. Он был большим, почти в полтора раза больше моего. Обод из упругой древесины кедра, обтянутый плотной кожей. На ней — выжженные, а частью нарисованными охрой знаки. Узор включал руны и карту миров: верхнего, среднего, нижнего, знаки духов-проводников, духов-хранителей. Бубен был тяжелым вовсе не от веса, а от силы, которая в нем дремала. Я взял свой. Он был существенно легче. Знаков на нем было не так много — только основные символы родовой силы, духов-хранителей и символы, которые дед нанес на него вчера вечером.

Морриг спланировал с подоконника и уселся мне на плечо. Его когти впились в мех безрукавки.

Мы вышли во двор. Дед, не оглядываясь, зашагал в обход дома, к задней калитке, ведущей прямо в лес. Я последовал за ним. Но перед самой калиткой я не удержался и обернулся. Посмотрел наверх, на окно нашей спальни.

Там, за стеклом, стояла Илса. Она уже проснулась. Створка окна была приоткрыта. Она смотрела на меня, ее лицо было бледным, глаза — огромными. Я увидел, как она судорожно, глубоко вздохнула, подняла руку и быстрым, отточенным движением начертила в воздухе перед собой знак. Что-то угловатое, с резкими линиями — обережный знак шотландских ведьм, защита и благословение в дорогу. Потом ее губы беззвучно сложились в слова: «Жду тебя…»

Я улыбнулся ей. Постарался, чтобы улыбка получилась уверенной, спокойной. Кивнул. И развернулся, чтобы войти в лес. Деревья сомкнулись за моей спиной, нас звало место силы.

Дед шел впереди неспешно, но уверенно. Он шел уверенно, по тропе, которую видел и чувствовал, а не пробился через чащу, как обычные люди. Я шел следом, стараясь ступать точно в его следы. Лес принимал нас. Молчаливый, внимательный. Я чувствовал, как за нами смыкаются ветви, как притихают птицы, как звери отступают в сторону, давая дорогу. Мы шли не одни. Вокруг, в полумраке между стволами, мелькали тени. Сопровождающие. Любопытствующие.

Мы миновали озеро. Сейчас, при дневном свете, оно казалось меньше и глубже. Вода была черной, бездонной. Я почувствовал, как из его глубины на нас устремился чей-то древний, холодный взгляд. Дух озера. Дед не остановился, лишь слегка склонил голову в сторону воды, отдавая дань уважения. Я сделал то же самое. Взгляд отступил, но ощущение наблюдения осталось.

Мы шли около часа. Солнце уже поднялось выше, пробивалось сквозь облака и голые ветви, отбрасывая на землю длинные, причудливые тени. И вот лес внезапно расступился перед поляной. Почти круглой формы, покрытая толстым, изумрудно-зеленым ковром мха. Мох был мягким, пружинистым под ногами, будто живой. По самому краю поляны, будто расставленные неведомой рукой, лежали огромные валуны, темные, поросшие лишайником. В самом центре — еще один камень, самый большой, плоский сверху, как стол. А вокруг него — три поменьше. В землю рядом с центральным камнем был воткнут шест. Толстый, крепкий, выше человеческого роста. Его украшали поблекшие от времени красные ленты, костяные и каменные подвески, пучки перьев, связки сухих трав и пушистые хвосты животных. Лисий, беличий, даже, как мне показалось, волчий. Это был образ Мирового Древа, столб, соединяющий миры.

Мы остановились у границы поляны, у самого края мшистого ковра. Дед оглянулся на меня, словно еще раз спрашивая: «Готов?» Затем шагнул на поляну и прошел к центральному камню. Я за ним. Он положил свой бубен на камень. Я последовал его примеру.

Дед повернулся ко мне. В его глазах не было ничего, кроме спокойствия и уверенности. Он шагнул ко мне, обнял. И как дед внука, и как один воин другого перед битвой. Я обнял его в ответ. Мы стояли так, может, минуту. Может, час. Время здесь, на поляне, уже текло иначе. Я понимал, что это прощание. Последнее, человеческое прощание. После него мы будем другими. Он — уходящим. Я — остающимся.

Дед отстранился. Его руки еще держали мои плечи. Он посмотрел мне в глаза, кивнул. Одним кивком сказав все: «Готов. Иди. Сядь».

Он показал на один из трех меньших камней, что стояли вокруг центрального. Я снял меховую безрукавку, аккуратно сложил ее и положил на свой камень. Потом сел на него сверху. Камень был холодным, но безрукавка смягчила холод и жесткость. Морриг, до этого молча сидевший на ветке одного из деревьев у поляны, взлетел и спикировал на верхушку шеста. Он устроился и замер, превратившись в черную, неподвижную статую с блестящими глазами.

Дед подошел к аккуратно сложенной пирамидке из сухих сучьев напротив камней. Он достал из кармана штанов обычную коробку спичек, чиркнул, поднес к сухой ветке. Огонь вспыхнул быстро, жадно, будто ждал этого момента. Дед раздул пламя, подложил еще веток. Костер разгорелся, запылал, наполняя поляну живым теплом и густым дымом.

Потом дед вернулся к центральному камню. Взглянул на меня. И сел на него. На свое место по праву. Он сидел прямо, положив руки на колени, и несколько секунд просто дышал. Глубоко, ровно. Затем он закрыл глаза. Запрокинул голову к небу. Его лицо обратилось вверх, к высоким облакам, к бесконечному куполу мира.

Он протянул руку, взял свой бубен. Поднял его. И ударил.

Это был удар по самой реальности. Глухой, низкий, вибрирующий гул, который разошелся по поляне, отразился от камней по краям и вернулся обратно, усиленный тихим эхом. Потом второй удар. Третий. Ритм родился сам собой — древний, первозданный, ритм сердца земли.

И дед запел.

Голос его был хрипловатым от возраста, но в нем была такая мощь, такая беспредельная глубина, что мне показалось, будто поет не человек, а сам лес, сама земля, само озеро. Он пел на языке, которого я давно выучил. Это был язык духов, язык ветра и воды, язык костра и камня.

Монотонный, неумолимый ритм бубна, вплетенн в шепот ветра в еще голых ветвях вторил его словам.

«Духи севера, духи юга,

Духи востока, духи запада!

Придите к огню, придите к кругу,

Услышьте голос старого шамана.

Я, седой как иней на скалах,

Я, чьи кости помнят холод зим,

Зову вас, могучие предки,

Сюда, где духи глядят глазами богов.»

Я сидел, завороженный, чувствуя, как с каждым ударом бубна, с каждым словом песни, мир вокруг начинает меняться. Воздух густел, становился тягучим, как мед. Краски выцветали. По краю поляны, из-за валунов, из леса пополз и стал подниматься туман. Ссерый, плотный, мерцающий изнутри бледными огнями. Он стелился по мху, закручиваясь воронками, медленно, но неотвратимо затягивая поляну в свое кольцо.

«Смотрите: стоит он, кровь моей крови,

Прямой как молодой кедр.

Его глаза уже видели духов,

Его сердце бьётся в ритме с лесом.»

Дед повернул голову в мою сторону, не открывая глаз. Его лицо было обращено ко мне, но я знал — он видит не меня. Он видит мою душу, мой дух, ту искру, что должна была сегодня разгореться в костер.

«Духи огня, духи воды,

Духи земли, духи воздуха —

Примите его, как приняли когда-то меня.

Дайте ему зрение, чтобы видеть незримое,

Дайте ему слух, чтобы слышать безмолвие.»

Ритм бубна участился. Дед бил в него теперь чаще, резче. Дым от костра, смешиваясь с туманом, закручивался в причудливые столбы. И в этом дыму, в этом тумане, начали проявляться фигуры.

Они выходили из леса, соскальзывали с валунов, поднимались из-под мха. Духи. Их было трудно разглядеть четко — они были сгустками света и тени, движения и цвета. Одни напоминали зверей: вот мелькнула тень с оленьими рогами, вот проползла змея, вот мелькнули горящие волчьи глаза. Другие были похожи на людей, но слишком высоких, слишком тонких, с лицами, скрытыми вуалью тумана. Третьи не имели формы вовсе — это были просто вихри энергии, искры, холодные или обжигающие.

Они начали двигаться. Медленно, в такт ударам бубна, они пошли по кругу, по краю поляны, постепенно сужая круг. Хоровод. Древний, как мир, хоровод духов.

Бубен гремел все чаще и громче.

«Вот моя сила — искра от костра,

Вот моя мудрость — следы на снегу.

Я вдыхаю — и выдыхаю в него

Силу ветра, что знает все тропы.

Пусть моя рука, дрожащая от лет,

Стучит в бубен — отмеряя мгновения.

Пусть моё знание, как река,

Перетечёт в него — наполнит душу.»

В этот момент один из духов — бесформенный сгусток темной, липкой энергии вдруг вырвался из хоровода и рванулся к центру, прямо ко мне. Но он не добрался. С шеста с оглушительным, яростным карканьем, сорвалась черная молния. Морриг врезался в духа с такой силой, что тот отлетел назад, рассыпая темные клочки «тумана». Ворон не отступил. Он бил клювом в смутное «лицо» сущности, рвал когтями. Он оторвал от него кусок и проглотил. Его карканье было не птичьим криком, а боевым кличем. Дух, шипя и извиваясь, отполз назад, включился в хоровод, и растворился в толпе других. Ворон сделал круг над поляной и вернулся на свой пост на шесте. Его перья были взъерошены, глаза горели холодным зеленоватым огнем. Он был не просто птицей. Он был стражем. Моим стражем.

Так повторилось несколько раз. Какие-то духи, видимо, не желавшие перемен, пытались прорваться, нарушить ритм. И каждый раз Морриг встречал их, отбрасывал, защищая круг. Хоровод убыстрялся, фигуры мелькали все быстрее, сливаясь в сплошное, мерцающее кольцо. Песня деда набирала силу, его голос гремел, уже не хриплый, а чистый и мощный.

«Духи-медведи, духи-волки,

Духи-вОроны и духи-олени —

Признайте его голос в темноте,

Отвечайте на его зов, как отвечали мне.

Он будет слушать шёпот трав,

Он будет читать знаки на камнях,

Он будет вести диалог с грозой

И находить путь в самых тёмных снах.»

Я сидел, и во мне все кипело. Ритм бубна отдавался в висках, в груди, в каждой клетке тела. Песня проникала внутрь, перестраивая что-то во мне. Я больше не мог просто сидеть и слушать. Моя рука сама потянулась к моему бубну, лежащему рядом на камне. Я взял его. И ударил костяшками пальцев.

Звук получился тихим, неуверенным по сравнению с гулом дедова бубна. Он влился в общий ритм. Я ударил еще раз. И еще. Сначала просто пытаясь попасть в такт. Потом — ощущая этот такт всем существом. Я закрыл глаза. Запрокинул голову, как дед. И запел. Не зная заранее слов, я просто позволял звукам складываться в слова. Это говорили эмоции: страх, надежда, готовность. Мой голос окреп, нашел свою ноту и сплелся с голосом деда в странную, могущественную гармонию.

«Вот, я передаю тебе бубен —

Не дерево и кожу, а голос мира.

Вот, я передаю тебе песню —

Не слова, а ключи от врат.»

Я открыл глаза. И увидел тем зрением, что и утром, но теперь в тысячи раз острее. Я увидел нас будто со стороны.

Мы с дедом сидели на камнях, а наши глаза… они изменились. Глаза были затянуты молочно-белой, мерцающей пеленой, сквозь нее мы смотрели не на свой мир, а на другой. Мы смотрели сквозь реальность. Видели суть вещей. Видели духов, пляшущих в хороводе. Видели нити, связывающие все со всем. Видели само время, текущее вокруг нас медленной, вечной рекой.

Дед закончил свою песню, сказанной не как напев, а как заклинание, как приговор, как благословение.

«Духи, примите его под свой покров.

Духи, направляйте его шаг.

Пусть он станет мостом между мирами,

Как стал им я, и как станут те, кто придёт после.

Свершилось.

Огонь принял его тень.

Ветер запомнил его запах.

Теперь он ваш, духи.

Теперь он — шаман.»

Последний удар бубна прозвучал как удар грома. И наступила тишина. Глубокая, абсолютная. Даже треск костра стих, будто огонь замер в ожидании.

И в этой тишине я услышал ответ. Он шел со всех сторон, из хоровода духов, из-за валунов, из-под земли, с неба.

«Видим…

Слышим…

Принимаем…»

Три слова. Простые. Неизбежные. Они вошли в меня и зажглись там пламенем, как три солнца.

Морриг каркнул. Он развернул крылья, и его клекот, низкий, вибрирующий, наполнил всю поляну, заставив туман содрогнуться. Это был гимн новому шаману.

Я встал. Ноги дрожали, но выдержали. Дед тоже встал. Мы стояли друг напротив друга, разделенные костром и центральным камнем. Он кивнул мне: «Теперь твоя очередь».

Мы начали обходить поляну по кругу, против часовой стрелки, навстречу хороводу духов. Дед шел впереди, я — следом. Духи не расступались. Они стояли, образуя живое, плотное кольцо. И когда дед проходил мимо, каждый из них протягивал руку, пальцы-щупальца-клубы тумана, и касался его плеча, руки, головы. Легко, почти невесомо. Это было благословение. Прощание.

А затем дотрагивались до меня…

Первый дух, похожий на человека с головой оленя, протянул ко мне руку. Его пальцы коснулись моего предплечья, и на коже остался тонкий, жгучий порез. Я сжал зубы. Шагнул дальше. Второй дух — силуэт похожий на медведя с острыми, как бритва, когтями — провел по моей спине. Я почувствовал, как ткань рубахи затрещала, вслед за этим кожу обожгло болью. Теплая кровь тут же выступила и потекла по позвоночнику вниз.

Третий. Четвертый. Пятый.

Они не причиняли боли из злобы. Это был знак. Печать. Каждый порез, каждая царапина — это был знак, отметина, подпись духа под договором. «Я тебя узнаю. Я тебя принимаю. Но помни, что моя сила может ранить». Я шел, стиснув зубы, чувствуя, как кровь стекает по рукам, плечам, спине, смешивается с потом и впитывается в ткань штанов. Каждый шаг давался все тяжелее, но я не останавливался. Я должен был пройти круг. Полный круг.

И я прошел.

Когда мы с дедом вернулись к центральным камням, я был весь в крови. Рубаха висела клочьями. Но я не чувствовал слабости. Наоборот. Каждая капля крови, отданная духам, будто разжигала во мне внутренний огонь. Я горел изнутри холодным пламенем.

Дед остановился у камней и посмотрел на центральный валун. Потом посмотрел на меня. И кивнул, указывая на центральный.

Я понял. Вздохнул. Переступил через тлеющие угли костра. И взобрался на центральный камень. Камень шамана. Я сел на него, на то самое место, где только что сидел дед. Камень был теплым от его тела, от его силы.

Дед тем временем медленно, с видимым усилием, опустился на мой камень. Он сел, выпрямил спину, положил руки на колени. Его бубен он оставил лежать на земле у подножья главного валуна.

Наступила моя очередь.

Я поднял его бубен. Он был полон эхом дедовой песни, полон энергией духов, полон моей собственной, уже настоящей силой. Я ударил. Звук был уверенным и глубоким.

И я запел. Слова рождались сами, лились из той самой глубины, куда только что опустились три солнца — «видим, слышим, принимаем». Это была песня нового шамана.

«Духи, слышу ваш шёпот в ветре,

Духи, вижу ваши глаза в огне.

Благодарю, что приняли,

За то, что пустили в круг.

Мой дед передал мне бубен и песню,

Мой дед передал мне зрение и слух.

Я стою здесь, неопытный, но готовый

Слушать ваш голос всегда.»

Я пел, и мои слова подхватывались хороводом. Духи замедлили свое движение почти остановившись, слушали. Их мерцающие формы кивали в такт. Морриг, сидя на шесте, тихо каркал, вторя мне.

«Обещаю внимать знакам —

Следу на снегу, форме облаков.

Обещаю хранить дороги

Между миром людей и миром тумана.

Я — ваш проводник, ваш голос в тиши,

Ваши руки в мире живых.

Принимаю дар и принимаю долг.

Отныне я слушаю. Отныне я служу.»

Последний аккорд бубна, тихий, как вздох, растворился в наступившей тишине. Но это была тишина наполненная согласием и признанием.

Я сидел еще некоторое время, опустив голову, закрыв глаза, стараясь уложить внутри этот новый, огромный мир, что теперь жил во мне. Потом медленно открыл глаза. Белая пелена с зрачков сошла. Я снова видел обычный лес, обычное небо, тлеющие угли костра. Но теперь я видел и другое — энергетические следы, тонкие нити, ауру. Это зрение уже никуда не денется. Оно мое и будет со мной всегда.

Я тяжело вздохнул и повернул голову к камню, где сидел дед.

Он сидел совершенно неподвижно. С прямой, даже гордой спиной. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Глаза были закрыты. На его лице застыло выражение невероятного, глубочайшего покоя. Умиротворения. Завершенности.

У его ног, на мху, лежал мой старый бубен.

Я с трудом, превозмогая ноющую боль в порезах и страшную усталость во всем теле, слез с камня. Ноги едва держали. Я подошел к нему. Остановился в шаге. Посмотрел на его лицо. Оно казалось моложе. Все морщины разгладились. Он улыбался. Тонкой, едва заметной улыбкой человека, который наконец-то вернулся домой.

Я коснулся его плеча, еще теплого, но в этой теплоте уже не было жизни. Она была теплом угасающих углей.

— Прощай… — прошептал я, и голос мой сорвался.

— Обними за меня бабушку и погладь Ваську… Спасибо тебе.

Я еще раз глубоко вздохнул, заставив слезы остаться внутри. Шаман должен держать эмоции. Я наклонился, поднял с земли его бубен. Он был теперь невероятно тяжелым. Потом взял свой. Позвал тихо: «Морриг».

Ворон подлетел и сел мне на плечо. Я развернулся и пошел. Не оглядываясь. Уходя с поляны. Оставляя деда сидеть на его камне, в кругу духов, которые теперь были и моими духами тоже.

Я уже почти скрылся под сенью деревьев, когда не удержался. Остановился. Обернулся.

На поляне, в сумерках, которые уже сгущались, оказывается, мы камлали целый день, возле камня, где сидел дед, стояли два призрачных, светящихся изнутри силуэта. Женский и мужской. Женский — высокий, статный, с длинной косой. Мужской — высокий, крепкий. Мужской обнимал женский за плечи. И у их ног сидел огромный кот. Его глаза слабо светились двумя желтыми огнями.

Они смотрели на меня. Все трое. Вместе.

И тогда одна-единственная, предательская слеза все же выкатилась из моего глаза. Медленно скатилась по щеке, оставив на коже горячий след. Я резко отвернулся. Стиснул губы. И шагнул в темный, ждущий лес. Дорога домой была долгой и тяжелой. Каждый шаг отдавался болью в порезах, тяжестью в душе. Но я шел домой.

Я вернулся глубоким вечером. В окнах светился теплый свет. Я поднялся по ступеням крыльца, отворил дверь. В доме пахло едой — тушеной картошкой с мясом и грибами. На стуле у стола сидела Илса. Она сидела неподвижно, глядя на дверь, и когда я вошел, она не вздрогнула, не бросилась ко мне. Она просто выдохнула. Длинно, с облегчением.

Я прошел через комнату, подошел к столу и положил на него оба бубна. Мой и дедов. Морриг спрыгнул на спинку стула.

Илса встала. Подошла ко мне. Ее глаза скользнули по моему лицу, по порванной, заскорузлой от крови рубахе.

— Чувствую, что справился, — сказала она тихо.

— Чувствую… новую силу в тебе. И большую усталость.

Я только кивнул. Потом расстегнул (вернее, порвал окончательно) остатки рубахи и сбросил их на пол. Илса ахнула. На коже немного ниже ключиц теперь был сложный узор. Похожий на татуировку, но не нарисованный. Он был отражением силы. Темно-серые, почти черные переплетающиеся линии. Руны. Это были знаки духов. Они складывались в симметричный, сложный орнамент, центром которого была точка прямо над солнечным сплетением. Печать. Знак принятия.

Илса осторожно, почти с благоговением, протянула руку и провела кончиками пальцев по линиям узора. Кожа под ее прикосновением отозвалась легким, теплым покалыванием.

— Теперь ты — хозяин… — начала она и осеклась, поправилась.

— Теперь ты — настоящий шаман.

Она не дала мне сказать ничего, просто обняла. Крепко, сильно, прижавшись щекой к моей груди, прямо к новому узору. И это объятие было лучшим лекарством от боли.

— Давай поедим, — сказала она, наконец отпуская.

— Ты устал. А завтра силы будут нужны.

Она усадила меня на стул. Принесла большую, глубокую миску с теплой водой и полотенце. Я молча омыл руки, лицо. Она протерла влажным полотенцем мою спину. Вода стала розовой. Потом Илса поставила передо мной тарелку с дымящейся картошкой, грибами, куском мяса. И для Морри тарелку, который устроился на краю стола. В его тарелке лежало мелко нарезанное свежее мясо.

Мы ужинали молча. Я ел механически, почти не чувствуя вкуса, но тело благодарно принимало пищу. Силы понемногу возвращались. Илса сидела напротив, пила чай и смотрела на меня. Ее взгляд был спокойным, принимающим.

Когда я доел, я отодвинул тарелку и посмотрел на нее.

— «Завтра на рассвете, — сказал я, и мой голос прозвучал устало и тоскливо.

— Нужно будет забрать его с поляны. И проводить… в последний путь. По-нашему. По-шамански.

Илса кивнула. Никаких лишних вопросов. Никаких сомнений.

— Конечно, я помогу.

Она посмотрела на Моррига, который дочиста выгреб мясо из тарелки и теперь дремал, нахохлившись. Я кивнул, встал из-за стола. Усталость накатывала волной, грозя снести с ног. Я поднялся в спальню и буквально свалился на кровать.

Теперь я полноценный шаман со сложным путем впереди. И первым шагом на этом пути будет прощание с тем, кто его для меня открыл. Завтра…

Россия. Прощание

Мой сон в ту ночь был путешествием. Я не просто спал, я отправился туда, куда душа шамана может уходить, пока тело отдыхает. И это было не похоже на обычный сон, где все зыбко и нелогично. Здесь все было четким, почти осязаемым, и подчинялось своим, железным законам.

Я стоял на берегу неширокой реки. Берег под ногами был усыпан мелкой, темной галькой, холодной, что хорошо ощущалось босыми ногами. Вода передо мной была абсолютно черной и абсолютно неподвижной, как полированный обсидиан. На ней не было ни ряби, ни течения. Она была идеально гладким зеркалом.

И в этом зеркале отражались звезды, висящие в высоком безлунном небе. Чужие. Они горели холодным, зеленоватым светом, располагались в непривычных местах, образовывали узоры, которых я никогда не видел. Это было небо иного мира. Мира «по ту сторону реки».

На том берегу, у самой кромки леса, горел небольшой костер. Пламя было странного, синевато-белого цвета и не давало дыма. Вокруг него, на плоских камнях, сидели трое.

Дед. Бабушка. Васька.

Я узнал их мгновенно. Дед сидел так же прямо, как и на поляне, но теперь его лицо было спокойным, без тени напряжения или усталости. Бабушка Лукерья. Она сидела, поджав под себя ноги, и что-то тихо напевала, глядя в пламя. А у ее ног, свернувшись в большой, пушистый клубок, лежал кот. Васька. Он мурлыкал, и этот знакомый звук долетал до меня через черную воду.

Дед и бабушка не разговаривали. Они просто сидели вместе, и этого было достаточно. У меня перехватило дыхание. Они опять были вместе.

И тут дед повернул голову. Повернул и посмотрел прямо на меня, через реку. Он улыбнулся, едва заметной улыбкой, полной понимания и тихой радости. Поднял руку и помахал мне. Легко, как будто говорил: «Смотри, все хорошо».

Заметив его движение, подняла голову бабушка. Она присмотрелась и на ее лице тоже расплылась улыбка. Она кивнула мне. А потом на лапы поднялся Васька. Он потянулся, выгнул спину дугой, зевнул, показав розовую пасть и острые клыки. И громко, отчетливо мяукнул. Звук был таким ясным, будто он стоял рядом.

Я стоял на своем берегу и молча смотрел на них. Не пытался звать их, перейти реку. Это было невозможно, да и не нужно. Привилегия шаманов, как говорил дед, — никогда не расставаться со своими близкими даже в посмертии. Они не уходят в небытие, как как думают обычные люди. Они становятся частью того мира, с которым шаман общается. Они — твои предки, твои советчики, твоя опора в мире духов. И теперь я видел это собственными глазами.

Что ж, я еще раз убедился, что они все вместе. Это знание немного примирило меня с действительностью. С той пустотой, что ждала меня наяву. Они не исчезли. Они просто… переехали. На другой берег.

Пока я смотрел на них, картина начала меняться. Вдалеке начал подниматься легкий, серебристый туман. Он стелился по земле, заволакивал деревья, медленно скрывал костер. Дед, бабушка и кот стали размываться, превращаясь в темные пятна в дымке. Вскоре туман сгустился, стал непроницаемой стеной. Незатянутой мороком осталась только узкая, может, в метр шириной, полоска черной воды прямо у моих ног. Зеркальная поверхность, в которой по-прежнему отражались чужие, зеленые звезды.

Я сделал шаг вперед и склонился над водой. Я ожидал увидеть свое отражение — усталое лицо, бритую голову. Но вода показала мне не себя теперешнего.

Сначала я увидел мальчишку. Лет восьми, с короткими светлыми волосиками, в выгоревшей на солнце футболке и штанах с заплаткой на колене. Он стоял, задрав голову, и с восторгом смотрел куда-то вперед. Я вспомнил этот момент. Это я, бегущий за дедом по летнему лесу, пытающийся угнаться за его длинным шагом, и счастливый просто от того, что он взял меня с собой.

Картина сменилась. Теперь в воде был подросток, лет четырнадцати. Лицо серьезное, сосредоточенное, даже немного бледное от напряжения. В его руках был большой, отточенный нож. А перед ним, на пне, лежал только что добытый заяц. Дед стоял рядом, его рука лежала на моей (его) руке, направляя первый, неуверенный разрез. «Аккуратно. Уважай добычу, она отдала тебе свою жизнь, чтобы ты жил» — я помнил дрожь в пальцах, запах крови и хвои, и чувство огромной ответственности.

Вода дрогнула, и отражение стало сегодняшним. Я — окровавленный, в свисающей клочьями рубахе, с лицом, застывшим в выражении предельной концентрации. Я шел по кругу, и невидимые когти оставляли на коже жгучие полосы. Глаза смотрели прямо из воды в мои глаза сейчас — в них была решимость и боль, но не страх.

И наконец, последний образ. Старик. Лицо, испещренное глубокими морщинами. Он сидел у костра и что-то рассказывал. А перед ним сидел ребенок. Мальчик. Но глаза ребенка… они были моими глазами. Серыми, внимательными, впитывающими каждое слово.

Все эти «я» стояли в воде не рядом, а как будто друг за другом, в перспективе, уходя вглубь черного зеркала. Мальчик, подросток, сегодняшний шаман, старик-рассказчик. Вся моя жизнь, от начала и, видимо, до предопределенного конца, была передо мной. Видимо, это можно было считать последним подтверждением, последней печатью. Духи и другие высшие сущности не просто приняли меня. Они показали мне мое место в потоке времени. Я был звеном в цепи. Принял эстафету. И однажды передам ее дальше.

Я медленно протянул правую руку к воде. Хохломской узор здесь выглядел потускневшим, словно припыленным. Но когда мои пальцы приблизились к поверхности воды, узор шевельнулся. Легкое, едва заметное движение. И сразу же застыл.

Я дотронулся кончиками пальцев до воды. Она была холодной. Такой холодной, что бывает у родниковой воды из самых глубоких пластов земли. Я зачерпнул горстью. Поднес ладонь ко рту. И выпил ровно один глоток.

На вкус она была… никакой. Просто ледяной. Холод, который прошел по пищеводу и остановился где-то в животе. Остальную воду из ладони я вылил обратно в реку.

Все. Это была последняя точка. Ритуал принятия был завершен полностью. Я сделал все, как учил меня дед.

И в тот момент, когда я выпрямился, что-то изменилось. Сначала в ушах, а потом, кажется, и прямо внутри головы зашумело. Словно далекое эхо, доносящееся сквозь толщу воды. Словно множество голосов, говорящих одновременно, на разных языках, в разном темпе. Это был звук самого мира духов — хаотичный, пугающий. Словно испорченный граммофон — треск и шорох, но чем дольше прислушиваешься, тем яснее становятся отдельные слова и фразы.

Я стоял, погруженный в этот способ слышать мир, и вдруг увидел изменение в тумане передо мной. В одном месте, прямо над центром реки, серо-серебристая пелена слегка расползлась, истончилась. Образовалась брешь, окно. И в нем снова стало видно противоположный берег. Тот же лес, ту же кромку. Но костра и людей там уже не было.

Я медленно поднялся с корточек, на которые присел, чтобы напиться. И сделал несколько шагов вправо, чтобы встать прямо напротив этой прорехи.

На том берегу кто-то стоял.

Одинокая фигура. Высокая, чуть сутулая. Я присмотрелся внимательнее. Сердце сжалось, будто гигантская рука сдавила грудную клетку. Это был Олег. Мой напарник. Друг. Тот, кто погиб в той проклятой командировке во Владивостоке. И вот он стоит. Такой, каким я запомнил его в последний раз. Не старше, не моложе. То же усталое лицо с вечной двухдневной щетиной. Те же насмешливые глаза, которые теперь смотрели прямо на меня.

Я просто стоял и смотрел на него. А он — на меня. Вокруг тишина, наполненная гулом миров, и тяжелый, давящий ком вины, что все эти годы грыз меня изнутри. «Я мог бы… Я должен был…»

И Олег, словно почувствовав, покачал головой. Его губы шевельнулись. Я изо сконцентрировался, заставил свое восприятие настроиться на один-единственный голос — его.

— Не вини себя, не твоя вина, — донеслось до меня, тихо, как шелест сухих листьев.

Голос был его, но каким-то далеким, эхом. Он сделал паузу, его взгляд стал еще более пронзительным.

— Живи, Алекс. У тебя длинная дорога. Очень длинная. И на ней много встреч, ты нужен многим. Иди. Не оглядывайся.

И туман, будто дождавшись этих слов, снова начал двигаться. Серебристые струйки поползли с краев, затягивая «окно». Фигура Олега начала терять четкость, расплываться.

— Прощай, — успел я прошептать.

Сомневаюсь, что он услышал. И окно закрылось. Снова была лишь стена тумана и черная вода у ног.

Не скажу, что мне сразу стало легко. Рана все так же ныла в глубине души. Но что-то изменилось к лучшему. А затем раздалось громкое, недовольное карканье, такое знакомое. Из ниоткуда вылетел Морриг. Он камнем рухнул вниз и приземлился на гальку у моих босых ног, шумно хлопая крыльями. Он укоризненно посмотрел на меня своими блестящими черными глазами, еще раз каркнул — на этот раз явно со смыслом: «Хватит валандаться, пора!» и, примерившись, больно клюнул меня в голень.

Боль была настолько реальной, острой и внезапной, что я ахнул. И очнулся.

В кровати. Под теплым стеганым одеялом. В щель между неплотно задернутыми шторами уже пробивался первый свет. Рассвет.

Пора.

Я лежал, прислушиваясь к стуку сердца, к остаточным ощущениям от сна — холод, легкая боль в ноге. Мир духов отступил, но связь с ним осталась — тихий, едва уловимый фон, слой реальности, наложенный поверх обычного.

Рядом пошевелилась Илса. Она тоже не спала. Я перевел взгляд на нее. Она лежала на боку, укутанная в одеяло до подбородка, и смотрела на меня.

— Все в порядке? — тихо спросила она.

— Да, — сказал я, и мой голос прозвучал уверенно, спокойно.

— Теперь в полном.

Мы молча встали. Спустились вниз. Не спеша позавтракали. Когда за окном окончательно посветлело, мы собрались. Я надел чистую, темную рубаху и теплую безрукавку. Илса оделась практично — теплые штаны, свитер. Она взяла большой кусок грубой, небеленой холстины. Я взял бубен. Не свой новый, а старый, дедов. Теперь он был и моим тоже. Мы вышли из дома. Морриг, дремавший на коньке крыши, встрепенулся, громко каркнул и взмыл в небо, описывая над нами широкие круги.

Дорога на поляну в утренних сумерках казалась другой. Я шел по знакомой тропе, и каждый корень, каждый выступающий камень, каждый неожиданный изгиб были мне знакомы, будто я ходил здесь тысячу раз. Но теперь я видел их не только глазами. Я хорошо чувствовал их. Вот этот камень с лишайником — на нем любит греться утром дух-смотритель этой части леса, маленький, юркий, похожий на ящерицу. Вот это кривое дерево — под ним есть вход в нижний мир, но он давно запечатан. Знания приходили сами, всплывая из той глубины, куда дед поместил их за годы обучения.

Лес вокруг молчал. Не было ни птичьего щебета, ни шороха зверей в подлеске. Это было почтительное, торжественное молчание. Лес знал, что происходит. И ждал.

Мы вышли на поляну. Костер давно потух, от него осталась лишь аккуратная кучка серой, холодной золы. Туман, что окутывал это место вчера, рассеялся без следа. В центре, на камне, сидел дед. В той же позе. Прямой, непоколебимый, как монумент. Голова была чуть склонена, глаза закрыты. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие кроны лиственниц и кедров, золотили его седые волосы.

Мы остановились у края поляны, там, где начинался круг из валунов. Илса замерла, сжимая в руках сверток холста. Ее дыхание стало чуть чаще. Я почувствовал не только ее волнение, но и нечто другое. Место знакомилось с ней. Ощущало новую силу, новую энергию, которая стояла сейчас на его пороге. Энергию ведьмы из далекого Эдинбурга. Я уловил легкое напряжение в воздухе, едва уловимую «проверку». Но Илса стояла спокойно, не выказывая ни страха, ни агрессии. И через несколько секунд это невидимое напряжение рассеялось. Сила поляны успокоилась, приняла ее. Место признало.

Я сделал шаг вперед. Прошел через круг камней. Мои шаги по мху были бесшумными. Я подошел к деду. Остановился в шаге от него. Смотрел на его лицо, на эту удивительную умиротворенность.

— Мы пришли, дед. Проводить тебя, — сказал я тихо, почти шепотом.

Голос не дрогнул. Никакого ответа, конечно, не последовало. Но в утреннем воздухе что-то дрогнуло. Легкое, едва уловимое дуновение ветерка, которого секунду назад не было. Оно прошло между мной и камнем, овеяло лицо.

Я обернулся к Илсе и кивнул. Она беззвучно подошла, развернула холстину, расстелила ее на мху рядом с камнем. Мы действовали молча, с предельной осторожностью и почтением. Я встал с одной стороны, она — с другой. Вместе мы аккуратно, плавно сняли его с камня и перенесли на расстеленную ткань. Завернули. Потом я взял его на руки. Он был тяжелым, но я справился.

— Куда теперь? — спросила Илса.

— На «Говорящий Утес», — так же тихо ответил я.

— Там второе место. Древнее.

Илса кивнула. Мы пошли. Не по той тропе, что вела обратно к дому, а другой, более узкой, почти звериной, что ответвлялась вправо и вела круто вниз, к самому берегу Байкала.

«Говорящий Утес» — так его называли местные старожилы, да и в отчетах МАБРа это место фигурировало под таким названием. Это была высокая, почти вертикальная скала из темного камня, на самом берегу озера. Волны выгрызли у ее подножия небольшой, сухой грот. А в этом гроте лежала груда камней, явно сложенная руками, и… старая. Забытое всеми, кроме духов и шаманов, место упокоения. Здесь хоронили тех, кто ушел особым путем. Здесь земля и камень помнили.

Я положил завернутое тело деда на землю у входа. Илса отошла в сторону, давая мне пространство. Я вошел в грот, взял лопату. Потом выбрал место, где земля была мягче, и начал копать.

Работа была монотонной, тяжелой физически. Лопата глухо стучала о камни, земля поддавалась неохотно, перемешанная с галькой и корнями. Но я копал, не останавливаясь, отмеряя нужную глубину. Когда яма была готова, мы с Илсой бережно спустили в нее завернутое тело. Уложили его на бок, в позе спящего. Головой к скале, ногами к озеру. По шаманскому обычаю — чтобы душа, пробудившись, могла легко выбраться и без помех отправиться в свой последний путь.

Я не стал засыпать тело землей. Вместо этого я завалил яму камнями. Сначала самыми большими, плоскими, что лежали вокруг. Потом мельче. Это было создание каменного кургана, каирна. Камни ложились друг на друга с глухим стуком. Постепенно тело скрылось из виду, и на его месте выросла небольшая прочная пирамидка из темного камня. Надежная защита от зверей и непогоды.

Когда последний камень лег на место, я выпрямился. Спина ныла от напряжения, руки были в царапинах. Я вытер лоб рукавом, взял бубен, который прислонил к стене грота. Вышел из-под скалы и встал у входа.

Я закрыл глаза, чтобы лучше увидеть иной мир. Я почувствовал под ногами твердь камня, услышал шелест воды, крик чайки вдали. И ударил в бубен.

Не очень громко, звать духов было не нужно. Они и так были рядом и наблюдали. Нужен был ритм. Я начал говорить.

«Ты уходишь по тропе предков,

А я остаюсь здесь у огня.

Благодарю за каждое слово, за каждый знак,

За науку слушать молчание и говорить с ветром.

Твоя сила теперь — моя сила,

Твоя память теперь — моя память.

Обещаю: буду держать бубен твёрдо,

Буду хранить дороги, что ты мне показал.

Не забуду, из какого корня я вырос,

Не забуду, чьим голосом должен говорить.

Духи предков, примите его в свой круг.

Он идёт к вам с честью прожитых зим,

С чистой душой и выполненным долгом.

Я стал тем, кем он был.

Огонь большого костра теперь мой огонь.

Его песня теперь моя песня.

Его долг теперь мой долг.

Иди с миром.

Я здесь.

Я помню.

Я служу.»

Я опустил бубен. Последний, тихий звук завис в воздухе, смешался с шумом прибоя и тихо затих. Теперь все. Обряд завершен.

Я повернулся к Илсе. Она стояла в нескольких шагах, глядя на каменный курган в гроте, и беззвучно шептала что-то. На своем языке, на языке своих кельтских предков и ведьмовских заклинаний. Ее пальцы выписывали в воздухе сложный знак. Закончив, она поклонилась. Потом подняла на меня взгляд.

— Теперь все, — прошептала она.

Можно жить дальше.

Мы постояли, обнявшись, еще несколько минут, просто глядя на каменную пирамиду, на сверкающее озеро, на небо, которое стало уже чистым и голубым. Затем, без слов, развернулись и пошли обратно по тропе, к дому.

Дома предстояло сделать последние формальности. Сообщить в региональный отдел МАБРа, что я прошел инициацию и стал полноценным носителем силы. Все остальное — оформление смерти деда, необходимые документы и внесение в реестры, они сделают сами.

А у нас с Илсой была примерно неделя. Неделя тишины. Неделя, чтобы немного привыкнуть к новой жизни, к этому дому, который теперь был только нашим, к новым обязанностям. Неделя, чтобы просто жить. Готовить еду, пить чай на крыльце, смотреть, как Морриг дразнит соседских кошек, слушать, как Илса напевает свои странные песенки на гэльском.

Я знал, что это затишье — передышка. Что скоро придет вызов. Или из МАБРа, или из того мира, который чувствует нового шамана и начинает подкидывать ему задачи. Но это будет потом.

Длинный путь только начинался. Но я был к нему готов. Как никогда.