Every other season comes along

And I'm all right

But then I miss you[70].

Я не знала, чего ждать от дома, в котором прошли подростковые годы Эша. В голове у меня сложился чудовищный образ чего-то заброшенного, погруженного в траур, застрявшего в прошлом. Образ, вдохновленный Эшем. Но нет, меня встречает классический домик, за которым явно хорошо ухаживают. Небольшой, гостеприимный на вид, а главное – украшенный к Рождеству, как и все остальные.

Идя по садовой дорожке, я чувствую волнение Эша – он сжимает мою руку крепче, чем обычно, словно хочет удостовериться, что я здесь.

– Все будет хорошо, – подбадриваю я его, когда мы поднимаемся на крыльцо.

Он глубоко вздыхает и поворачивается ко мне. В его глазах читаются страх и нетерпение. Эш целует меня, выдыхает и нажимает на звонок.

Его палец нервно теребит пирсинг на губе, а в доме тем временем раздаются шаги. Наконец дверь открывается – и мы видим мистера Харрингтона, отца Зака. Они ужасно похожи. Боюсь представить, как это подействует на Эша. Ведь, по сути, он увидел Зака… если бы у того была возможность повзрослеть.

– Прости, что опоздали.

– Ничего страшного, мы вас ждали.

На лице мистера Харрингтона появляется улыбка – и Эш робко улыбается в ответ. Отец Зака отходит в сторону, чтобы пропустить нас в дом.

– Рад видеть тебя, сынок.

Он закрывает за нами дверь. Мой нос сразу улавливает запах еды. Эш помогает мне снять пальто, а я пользуюсь случаем, чтобы окинуть взглядом стены. Я смотрю на украшения и фотографии, чтобы получше запомнить место, где Эш когда-то нашел пристанище.

– А ты, я так понимаю, Скай? Если ждать, пока этот мистер нас представит, можно до Нового года тут простоять!

Я прячу улыбку: скрытного и сдержанного Эша я знаю, а вот Эша смущенного вижу чуть ли не впервые. В голосе мистера Харрингтона легко угадывается авторитетность отца семейства и мягкая манера говорить без обиняков. Но за всем этим я также вижу как глубоко его тронуло то, что Эш наконец пришел.

– Не волнуйся, можешь ему ответить, он не кусается, – говорит мне Эш, прежде чем повернуться к отцу Зака. – Хватит уже пугать ее своим грозным голосом, она не одна из твоих игроков в бейсбол.

– Когда это я пугал своих игроков? Впервые слышу!

Улыбнувшись, я все-таки отвечаю:

– Рада познакомиться с вами, мистер Харрингтон.

– Никаких «мистеров», зови меня Коул.

Мы идем в гостиную, где Сибилл и Элиас болтают с мамой Зака. При нашем появлении их лица озаряются искренней радостью.

– Эбби, – выдыхает Эш.

– Эш! – поднимается ему навстречу мама Зака.

Она сдерживаться явно не собирается – с глазами, блестящими от слез, она спешит заключить его в объятия. А потом шепчет Эшу на ухо что-то предназначенное только для него одного. И теперь у него тоже глаза на мокром месте.

Элиас не намерен ждать, пока взрослые наобнимаются: он подскакивает и просит Эша поиграть с ним в новые игрушки. Эш торопливо вытирает глаза тыльной стороной ладони, а потом опускается перед мальчиком на корточки. Харрингтоны с умилением наблюдают, как Элиас тянет Эша за руку, едва не роняя его на ковер.

– Элиас, душа моя, сначала мы сядем за стол. А потом вы поиграете, – говорит сыну Сибилл.

Там же, в гостиной, уже ждет накрытый стол. Эш вернулся с кладбища поздним утром. Я сразу догадалась, что посещение могилы Зака далось ему непросто, и была готова к тому, что он передумал насчет обеда у Харрингтонов. Может, он все никак не мог решиться и поэтому так задержался? Приставать к нему с расспросами я не стала, а потом Эш сказал, что мы все-таки пойдем, и я начала приводить себя в порядок. А Харрингтоны ждали нас и не садились за стол – вроде бы ничего такого, но это показывает, как сильно они надеялись, что в этом году Эш все-таки вернется. Мне так тепло от мысли, что их желание наконец сбылось и семья воссоединилась.

Мамины слова останавливают Элиаса. Нахмурившись, он переводит взгляд с Эша на Сибилл.

– Мы можем еще подождать, если хотите, – предлагает миссис Харрингтон, заметив недовольство малыша.

– Не волнуйся, Эбби, Эш обязательно поиграет с ним после еды, – заверяет ее Сибилл.

За столом все дают волю эмоциям. Эш без колебаний помогает родителям на кухне. Если поначалу Коул и Эбби стараются обходить некоторые темы, чтобы не спугнуть Эша, то постепенно он начинает открываться – и вот уже они спокойно вспоминают Зака.

– Я думала, меня инфаркт хватит, когда вы заявились домой с татуировками, – смеется Эбби.

– То есть они вас не предупредили? – спрашиваю я.

– Нет, конечно! Эти двое постоянно что-нибудь такое вытворяли.

– Если бы ты знала, сколько раз мне приходилось их покрывать… – притворно вздыхает Сибилл.

– Да и татуировка была просто кошмарная. Напомни, что там было?

– Птица, но, кажется, не совсем законченная, – смеется Эш.

– А вспомни, как вы вернулись из Цинциннати все в синяках! Никогда не забуду, как бабушка тебя ругала. В тот день Нью-Олбани содрогнулся.

– Так вы знали, что мы ездили в Цинциннати? – удивленно смотрит на нее Эш.

– Можно подумать, Эш, мы сами не были подростками. Разумеется, я знал, куда вы собрались! Сомневаюсь, что бабушка поверила в твою историю про падение с велосипеда, – ухмыляется мистер Харрингтон.

– Попомните мои слова: если подростки хотят, чтобы родители поменьше знали об их жизни, им стоит начать самим убираться в комнате и вести домашний бюджет, – говорит Эбби.

– Слышал, Элиас? Надо самому убираться в комнате, – наставительно произносит Эш, ловко меняя тему.

Все смеются, и Эш показывает мелкому язык.

Едва проглотив десерт, Элиас тут же тянет Эша играть. Мы устраиваемся вокруг них и обсуждаем Нью-Йорк, детский сад, учебу Сибилл в Колумбийском, ресторан, наш переезд и дочку… Эбби спрашивает, можно ли будет навестить меня в больнице после родов, и Эш бросает на меня взгляд украдкой. Он явно радуется тому, как меня принимает семья, которую он считает своей. Я тоже тронута их участием, ведь эти люди едва меня знают, но все равно проявляют ко мне больше интереса, чем моя собственная семья.

– Эш, лови! – вдруг кричит мистер Харрингтон.

Он бросает ему кожаную перчатку, и Эш ловит ее на лету – за секунду до того, как любопытный Элиас ее отбирает.

– Как насчет того, чтобы поотрабатывать подачу со своим старым тренером?

Эш задумчиво смотрит на перчатку в руках Элиаса, потом все-таки надевает ее.

Набросив пальто на плечи, мы выходим на застекленную веранду, которая смотрит в сад.

Мужчины, невзирая на зимний холод, выскакивают прямо на лужайку.

Отец Зака бросает мяч, Эш ловит его и несмело кидает обратно.

– Не знаю, кто учил тебя так бросать, но точно не я!

Мне, как новичку, кажется, что Эш нормально бросил, но мистеру Харрингтону, конечно, виднее.

Они снова обмениваются подачами – и Коул снова находит к чему придраться.

– Губка, Эш! Только тебе решать, какие чувства ты вкладываешь в бросок.

Эш смотрит на мяч. Потом сжимает пальцы и бросает его мистеру Харрингтону. Мяч рассекает воздух и впечатывается в перчатку.

– Вот, уже лучше. Давай!

С каждым броском я все отчетливее вижу чувства, которые Эш в них вкладывает: горе, ярость, вина. Он рычит всякий раз, когда швыряет мяч, и от этого зрелища меня начинает бить дрожь.

– Эш, твоя рука… Ты все равно мог получить стипендию.

– Но я все испортил!

Признание Эша ранит, но не удивляет. Потеряв Зака в той аварии, он не переставал мучиться угрызениями совести, бросил бейсбол и поставил крест на спортивной стипендии, соврав о состоянии руки. Это был лишь очередной способ наказать себя за смерть лучшего друга.

– Сынок…

Мистер Харрингтон роняет перчатку на землю и подходит к Эшу. Он кладет руку ему на плечо и говорит:

– Посмотри только, какая у тебя семья. Ты заботишься об Элиасе, как о собственном сыне. А Скай, эта прекрасная женщина, носит твоего ребенка. У тебя все получилось, ничего ты не испортил. И ты имеешь право быть счастливым.

Мистер Харрингтон по-отечески обнимает Эша, и я вижу, что слова Коула проникают ему в самую душу. Ведь отец Зака лучше, чем кто-либо, понимает, что такое семья, обретенная сердцем. Слишком заботясь о том, чтобы любить других, Эш забыл хоть сколько-нибудь полюбить себя…