Do you feel like a man when you push her around?

Do you feel better now as she falls to the ground?[4]

Вместе с прочими родителями я терпеливо жду у белой калитки детского сада. Со всех сторон одноэтажное здание стискивают высотки, в этом квартале оно кажется чужеродным, равно как и я – у его калитки. Окружающие косятся на меня, разглядывают татуировки, одежду из кожи и черной ткани. Я исправно прихожу сюда вот уже три недели, но продолжаю быть объектом пристального внимания. Никто не воспринимает меня как отца, во всяком случае, как образцового. Эти люди, должно быть, задаются вопросом, чем я занимаюсь, раз у меня – с моим юношеским лицом и нестандартной внешностью – есть деньги, чтобы оплачивать обучение сына. Не удивлюсь, если они думают, что я вынюхиваю дорожки кокаина прямо на глазах у малыша…

Водить Элиаса в детский сад совсем не обязательно, но Сибилл с трех лет настаивала, чтобы он туда ходил. В Блумингтоне мест в садах хватало, да и цена была разумной. В Нью-Йорке же все наоборот: нужно платить шестьсот долларов в месяц, а лист ожидания длинный, как моя жизнь. Сибилл удалось получить стипендию, но она уходит на аренду нашей убогой квартиры. Оплату магистратуры почти целиком взяла на себя организация, которая помогает одиноким матерям. Я же плачу за сад Элиаса, стараюсь наполнить холодильник и разобраться со счетами за коммуналку.

Сам я к учебе не вернулся. Финансы не позволяют, да к тому же я слишком напортачил со своей жизнью, поэтому лучше вложусь в будущее Элиаса, чем в собственное.

Мама Сибилл помогает нам, чем может, время от времени отправляя деньги, но жизнь здесь такая дорогая, что я всерьез подумываю о том, чтобы подыскать вторую работу. За ту, что я нашел в забегаловке по соседству, платят жалкие гроши, но больше мне пока ничего не подвернулось. Меня даже не пускают к плите – я мою посуду, а когда посетителей слишком много, помогаю в зале. В начальниках у нас мерзкий старый хрен, и я каждый день с тоской вспоминаю мисс Паркс. Мне не хватает старушки и атмосферы «Дели», но больше всего я скучаю по кухне. Раньше я и не подозревал, что так люблю готовить. Жизнь в Блумингтоне казалась мне скучной и пресной, но как же я ошибался.

Пора. Воспитательница открывает калитку, и родители идут забирать детей. Завидев меня, Элиас срывается с места: за спиной рюкзачок с Человеком-пауком, на ногах – светящиеся кроссовки, огоньки в подошвах вспыхивают на каждом шагу. Я подхватываю его на руки, он гладит меня по лицу и расплывается в улыбке. В глазах Элиаса я вижу гордость. Его мало волнует, что за ним приходит странный тип в татуировках и кожаной куртке. У Элиаса наконец появился «папа», который каждый день ждет его у выхода из сада. Он сразу начинает рассказывать о том, сколько всего произошло за день, и о своих новых друзьях. Среди них он особенно выделяет Элио – забавно, как похожи их имена, словно это знак. Элиас очень общительный, я таким никогда не был. Я невольно вспоминаю Зака… Маленькие ладошки поворачивают мою голову к расстроенному личику: Элиас огорчен, что я отвлекся.

– Эш! – обиженно надувается он.

– Прости, дружище, задумался.

Я ставлю его на землю только через две улицы, и дальше мы идем к метро. Элиас снова принимается болтать – историй у него хватит на десятерых – и рассказывает мне о том, что деревья вырастают из крошечных семян. В детском саду они посадили такие в землю, и из семян уже проклюнулись листочки. Элиас описывает их с таким восторгом и интересом, словно это последние «Звездные войны». Вот только я слушаю его вполуха. Время от времени я поддакиваю и восхищенно ахаю, чтобы он продолжал, но шагаю чисто машинально.

– А ты когда-нибудь снова начнешь улыбаться? – громко спрашивает Элиас, когда мы спускаемся в метро.

Каким-то чудом его вопрос прорывается в мой мозг. Я останавливаюсь, вынуждая Элиаса тоже остановиться, и вижу грусть в его глазах. Моя боль каждый день потихоньку отравляет его жизнь, но я слишком зациклился на себе, чтобы осознать это.

В тот день, когда Сибилл пришла ко мне, чтобы уговорить ехать с ними в Нью-Йорк, заплаканный Элиас сидел на заднем сиденье машины. Он не хотел уезжать без меня, а поскольку меня больше ничего в Блумингтоне не удерживало, я позволил Сибилл себя убедить. Я собрал вещи ради того, чтобы этот малыш был счастлив. Вот только я ни на миг не забываю, что занимаю чужое место. Мне становится тошно всякий раз, когда я думаю о Заке, и я больше не могу скрывать это от Элиаса.

– Я улыбаюсь, дружище. Смотри! – отвечаю я и растягиваю губы в подобии радостной улыбки.

– В Блумингтоне ты улыбался чаще.

Элиас идет вперед, и я иду за ним. Темные кудри у него порядком отросли, и Сибилл отказывается их подстригать. Волосы падают ему на глаза, и Элиасу приходится постоянно их убирать, чтобы лучше видеть. Но Сибилл права: с такой прической, матовой кожей и золотистыми глазами он настоящий красавец. Когда вырастет, разобьет немало сердец. Будем надеяться, что выбирать он будет с умом, в отличие от меня.

Элиас умолкает, когда мы садимся в поезд метро, который уносит нас в Нью-Йорк. Чтобы убить время, он играет с собакой другого пассажира, а я стою рядом, наблюдаю за ним и думаю о Заке и обо всем, что я у него отнял: его жизнь, его семью. За всеми этими повседневными делами я чувствую себя самозванцем.

Мы выходим на Сто шестнадцатой улице – оттуда рукой подать до Колумбийского университета. Чтобы преодолеть последний километр нашего нелегкого путешествия, я сажаю Элиаса к себе на плечи. Каждый раз, когда мы сюда заглядываем, у меня мелькают мысли о Блумингтоне. Он кажется таким далеким.

Затем мы терпеливо ждем на лужайке перед старинными зданиями университета. Осень в этом году выдалась жаркая, а я не успел привыкнуть к духоте мегаполиса. Легкий ветерок приносит прохладу, и я снимаю куртку, чтобы остаться в майке. Положив руки на колени, я скольжу взглядом по татуировке, посвященной Заку, и мысли тут же перескакивают на ту, что я набил в честь Скай. Эти двое нераздельно связаны в моей голове. Как бы я ни старался о них не думать, они притягивают мое внимание, как магниты, от которых я не могу избавиться.

– Смотри, Эш! Сейчас получится!

Элиас в который раз пытается сделать «колесо» на траве, но выходит у него какой-то жабий подскок, и в результате он опять приземляется на попу. Впрочем, падение приводит его в восторг, и ангельский смех мальчишки звенит над разговорами студентов, покинувших аудитории, чтобы насладиться мягким солнцем, которое ласкает макушки небоскребов. Невинный малыш притягивает умиленные взгляды студенток, а затем их внимание неизбежно привлекает его татуированный нянь, то есть я. Я прекрасно понимаю, какой эффект наш горько-сладкий дуэт оказывает на юных жительниц Нью-Йорка, и прежний Эш непременно воспользовался бы ситуацией. Но того, кем я стал, подобное не интересует. Я выгорел и потух еще в Блумингтоне, краю остывшего пепла, но все же откликался на то, что наполняло мою жизнь: часы, проведенные с Элиасом, пикировки с мисс Паркс, на девушек, сменявших друг друга в моей постели, на Скай…

Здесь же у меня не получается ни быть счастливым, ни наслаждаться новым равновесием, обретенным с Элиасом и Сибилл. Прежде, чтобы рассмешить малыша, я бы первым бросился кататься по траве. Его радость осушала слезы в моем сердце, но теперь я стыжусь того, кем я стал, равно как и того, кем я мог бы стать… Я несчастен, потому что ее нет рядом. Я несчастен, потому что я здесь, хотя не я должен веселиться с Элиасом на этой лужайке.

Лучи осеннего солнца очерчивают силуэт студента, который проходит позади Элиаса, и мне чудится, что это Зак идет к нему. На миг я представляю их вместе: Элиас затихает на руках отца, а в глазах Зака плещется любовь к сыну, обжигая мне кожу сильнее, чем солнце. Но образ улетучивается, оставляя привкус пепла на языке. Пепел – вот и все, что я есть.

– Привет, любовь моя.

Я подскакиваю, услышав голос Сибилл, и до меня не сразу доходит, что она обращается к Элиасу, который тут же бросается к маме. В Блумингтоне казалось, что она погребена под грузом работы, учебы и заботы об Элиасе. Но, переехав в Нью-Йорк, Сибилл словно выстроила разрозненные вагоны своего существования в ряд и прицепила к локомотиву жизни. Она отправилась в новое путешествие с маленьким пассажиром на борту. А я всего лишь безбилетник. Здесь Сибилл засияла, она больше не скрывает, что у нее есть сын, живет, ни от кого не таясь, и широкая улыбка не сходит с ее лица. В отличие от меня, рядом с Элиасом она не притворяется счастливой. Эти двое – все, что у меня осталось, и, когда я смотрю на них, мне легче дышать. Я понимаю, что если не совладаю со своими темными мыслями, то снова их потеряю, как в прошлый раз… Но тогда почему? Почему я не могу быть счастливым?

Бескрайнее синее небо – вот ответ на мой вопрос. Как Скай, оно кажется близким, только руку протяни. Но мне никогда его не достать…

– Не хотите взять мороженого по пути домой? – предлагает Сибилл.

– Возвращайтесь без меня, я хочу еще кое-что сделать перед работой.

Несколько секунд Сибилл с любопытством меня разглядывает.

– Хочу узнать про один курс на факультете, – добавляю я.

– Правда? – тут же радостно восклицает она. – Напоминаю, я всегда могу найти подработку, чтобы помочь тебе с оплатой учебы. Или узнать про специальную стипендию, о которой говорил Джексон…

– Сиб, притормози, – перебиваю я, не давая ей понастроить воздушных замков. – Я же не сказал, что пойду учиться. Просто хочу разведать.

Посверлив меня взглядом, Сибилл вздыхает. Потом подходит и целует в щеку:

– Но ты начал об этом задумываться – уже хорошо. Что за курс?

– Политология.

Она фыркает – понимает, что я шучу, лишь бы утолить ее любопытство. Потом они с Элиасом уходят, и у Сибилл даже мысли не мелькает, что я собираюсь погрузиться глубже во тьму. Впервые с тех пор, как я перебрался с ними в Нью-Йорк, я вынашиваю тайный план: нет, я действительно собираюсь разузнать побольше про курс политологии (расписание, номера аудиторий и т. д.). Но не потому, что думаю туда поступить.

Дойдя до нужного корпуса, я терпеливо жду снаружи, разглядывая выходящих из здания студентов. Хорошо одетые, стильные, элегантные, готовые покорить мир. Они скользят по мне презрительными взглядами, я игнорирую их в ответ. Мне на них плевать: я пришел сюда исключительно ради этого ублюдка Эдриана Кларкса.

Когда он наконец появляется, я делаю вид, что внимательно изучаю листовку, прилепленную скотчем к двери. Он со своей подружкой – обнимает ее за шею донельзя собственническим жестом. Когда они проходят у меня за спиной, я резко разворачиваюсь, так что врезаюсь в них.

– Смотри, куда идешь! – с недовольным видом рычу я.

– Приятель, по-моему, это ты не смотришь, куда идешь. Так бывает, когда вовремя не принял дозу, – снисходительно усмехается Кларкс.

Отлично, он заглотил наживку.

– Ты на что намекаешь?

– А ты себя видел? Если притащился сюда торговать наркотиками, надо было поскромнее одеться. Неужели думал, что сойдешь тут за своего?

Он упивается самодовольством. Ему нравится демонстрировать собственное превосходство. Потребность продемонстрировать, что он тут главный, сквозит в голосе Кларкса – ведь его подружка рядом, он не хочет потерять лицо. Прекрасно, на это я и рассчитывал.

– Наверное, стоит проверить, на месте ли бумажник…

Уничижительный тон обвинения дает мне отличный повод. Кларкс уверен, что у нас тут состязание ораторов и ему ничего не грозит. Но я с ним дискутировать не собирался. Так что бью левой точно в челюсть, чувствую, как от удара смещается кость, и смотрю, как мой противник летит на землю. Затем я опускаюсь на колени, хватаю его за воротник и слегка приподнимаю.

– Потом на всякий случай пересчитай зубы, придурок.

Я бью Кларкса снова, и снова, и снова. Его нос сворачивается набок, мой кулак покрыт горячей липкой кровью. Подружка Кларкса что-то вопит, но я не могу разобрать что, слишком наслаждаюсь процессом, чтобы обращать внимание на происходящее вокруг. Единственное, что меня заботит, – чтобы это нападение никак не смогли связать со Скай. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы не объяснить этому уроду мотив своей мести. Ужасно хочется заставить его пожалеть о том, что он поднял руку на Скай, но я прекрасно понимаю, что у Кларксов есть немало возможностей превратить ее жизнь в ад. Я молчу и изображаю из себя обычного хулигана, сорвавшегося с цепи.

Я отдаю себе отчет, что напал на Кларкса не для того, чтобы защитить Скай. Она сильная и всегда сама прекрасно с этим справлялась. Нет, я делаю это ради себя. Чтобы простить себя за то, что тогда меня не было рядом с ней.

Я вспоминаю о мальчишках, которые издевались надо мной в школе, и вижу их лица на месте окровавленного лица Кларкса. Вспоминаю Зака, который спас меня – и которого я предал. Неужели я всегда был тем другом, на которого нельзя по-настоящему положиться?

Я останавливаю занесенный в очередной раз кулак, когда до меня доходит, что наказывать мне стоит только одного человека – себя самого. Отпускаю бывшего Скай, и он вытягивается на земле. Потом пытается подняться, сплевывая кровь. У меня трясутся руки, и, чтобы унять дрожь, я снова стискиваю кулаки. Представляю, кого видит перед собой подружка Эдриана: запыхавшегося монстра, забрызганного кровью ее парня. Перед глазами встает Скай с пустым взглядом – такой она приехала в Блумингтон после Дня благодарения со своей семьей. Я все еще вижу ее спину, покрытую следами ударов. Я был бы рад предупредить эту девушку, чтобы она избежала подобной судьбы.

Но если Эдриан меня услышит, то сразу сообразит, зачем я притащился сегодня в Колумбийский. Времени в обрез, скоро здесь будет охрана, поэтому за неимением лучшего варианта я подхожу к его подружке, заставляя ее вжаться в холодную кирпичную стену. Она не отводит взгляд, но напускным спокойствием меня не обманешь: я чувствую, что она боится. Есть ли хоть малейший шанс, что она прислушается к словам сомнительного типа, который только что отметелил ее парня? Вряд ли, но что мне остается? Я понижаю голос до шепота:

– Знаю, у тебя нет никаких причин мне верить, но монстрами не всегда оказываются те, кто ими кажется. Вот тебе мой совет: держись от него подальше, пока он не показал свое истинное лицо.

И я ухожу, пока до меня не добралась университетская охрана.