I loved, and I loved and I lost you

And it hurts like hell[30].

– Давай, включай! Эй, Мигелито, la luz, por favor![31]

Стоя на стремянке, я вытираю пот со лба, а кладовую наконец заливает свет.

– Bueno?[32] – интересуется мой коллега, выглядывая из-за стеллажа.

– Si, gracias[33], Мигель.

Прощай, вечно мигающая лампочка. Сколько раз мисс Паркс просила ее поменять – и сколько раз я обещал, что завтра обязательно поменяю. Маленький неблагодарный засранец. Потерял бабушку – и ничему не научился.

Вечерняя смена недавно закончилась. Я провел в Блумингтоне уже три дня из запланированной недели. Чиню всякое по мелочи, днем помогаю Мигелю на кухне, а между сменами объясняю Скай тонкости управления рестораном – если она приходит. Только это и ничего более.

Скай выразилась предельно ясно, пусть и не знает, что я ее услышал: я ненадежен, я нестабилен, я с равным успехом могу вознести ее вверх и утянуть за собой вниз. Хуже всего то, что я даже не могу сказать, что она ошибается. Да, Скай, скорее всего, я тебе не нужен.

Зачем я только подписал эти проклятые бумаги… Я считаю дни до отъезда, потому что каждая секунда здесь превращается в пытку.

Когда я выхожу из кладовки, Скай стоит за стойкой и протирает посуду. Я встаю рядом, чтобы сполоснуть руки. Шлепаю мокрой ладонью по затылку, чтобы чуть ослабить напряжение в шее, потом вытираю руки о задние карманы джинсов.

– Ты чего? Надо было попросить у меня полотенце.

– Ничего страшного, мои штаны отлично справляются со своей задачей.

Скай больше ничего не говорит, только смотрит на меня пару секунд – и возвращается к своему занятию.

Она теперь все время так себя ведет.

Я молча начинаю протирать столешницу. Воспоминания, которые никогда меня не покидали, возвращаются с новой силой. В тот раз, на барной стойке… Мною двигало отчаяние, я чувствовал себя ужасно, словно окончательно потерялся в жизни. Я запретил себе откровенничать со Скай и рассказывать ей о своих демонах.

Она по-прежнему старательно возит полотенцем по стаканам, а я битый час протираю один угол. И разглядываю ее украдкой: маленькую ямочку в уголке губ, которая появляется, когда Скай раздражена, открытый затылок – она собрала волосы в небрежный пучок. Грудь у нее округлилась и выпирает из-под фартука, невольно пробуждая во мне желание.

– Эш, рот закрой, муха залетит! – кричит Вероника с другого конца зала.

Скай испуганно поворачивается ко мне, наши взгляды пересекаются. В ее глазах удивление, в моих – стыд.

– Ты-то сама никогда этим советом не пользовалась, – кричу я, желая уесть Веронику.

Та в ответ показывает мне средний палец.

Наша перебранка разряжает обстановку в ресторане. С Вероникой я могу не стесняться в выражениях, а вот со Скай… мы говорим только о «Дели». Слишком много между нами недомолвок, слишком много тем, которых следует избегать, слишком много правды, которая может причинить боль. Мне как будто зашили рот.

Вся эта напускная вежливость меня в могилу сведет. Я почти скучаю по тем временам, когда она чуть ли не шантажом заставляла готовить ей завтрак. Я знаю, что скоро уеду и не должен рассчитывать на большее. Мой мозг и не рассчитывает, только никак не может объяснить это моему сердцу и тому, что у меня между ног.

Мы закрываем ресторан, прощаемся, и Скай с Вероникой уходят в сторону университета. Я провожаю их взглядом, когда Мигель спускает меня с небес на землю:

– Подбросить тебя до tu casa?[34]

Я закуриваю и протягиваю пачку Мигелю, тот с благодарностью берет сигарету. Мимо «Вилладж Дели» проходит группа студентов, озабоченных поиском бара, в котором можно провести вечер. Я затягиваюсь, не зная, что ответить.

Мне не хочется возвращаться в свой безликий номер, чтобы гонять по кругу мрачные мысли, пока не усну, как было в предыдущие дни.

– Нет, спасибо, Мигель. Я лучше пройдусь.

Мы одновременно тушим сигареты, и Мигель уходит, бросив мне: «Buenas noches»[35], а я иду по Кирквуд-авеню.

Я останавливаюсь у «Волшебного театра» – Скай в начале недели подала заявление об увольнении – и смотрю в вестибюль сквозь стеклянные двери. Перед моим мысленным взором разворачиваются сцены из прошлого года: как наша компания стояла на тротуаре после показа фильма «Клуб “Завтрак”» и что-то обсуждала, вот только нам со Скай – в силу определенных причин – было совсем не до этого. Я вижу Сибилл и Скай в форме сотрудниц кинотеатра: вот они о чем-то весело болтают возле машины для попкорна, а Скай украдкой таскает сладости из остатков на витрине. Теперь Скай в «Дели», Сибилл в Нью-Йорке.

И я тоже…

В мой первый год в Блумингтоне я часто ходил от университета этой дорогой. Но не для того, чтобы посмотреть какой-нибудь старый фильм. В переулке между художественно-экспериментальным кинотеатром и соседним зданием мигает старая розово-синяя вывеска в форме стрелки с надписью «Лаунж-бар “Погреб” за углом». Чуть подальше возле черного решетчатого столика уже толпится народ. Они курят – вроде как ничего запрещенного – и передают по кругу единственную бутылку пива. Вообще-то выносить напитки из бара нельзя, но персонал не очень-то за этим следит, и я этим нередко пользовался.

Охранник кивает мне и пропускает внутрь. Я спускаюсь по лестнице в подвал. В баре гремит музыка. Тут темно – я едва различаю свои ноги. Зал освещают только неоновые вывески и гирлянды в духе «Очень странных дел»[36]. Не помню, сколько раз я разбивал себе лицо в этом баре, будучи слишком пьяным, чтобы подняться по ступенькам к выходу.

Иногда я и вовсе не пытался одолеть лестницу. Меня здесь знали, поэтому звонили Сибилл, и она приезжала за мной – к тому времени я оставался последним клиентом. Бывало, я уходил с какой-нибудь девчонкой, так что обзавелся соответствующей репутацией среди студентов еще до того, как сам приступил к учебе.

На крошечной сцене в глубине зала играет рок-группа, и я вспоминаю, почему так часто приходил сюда раньше. Не ради выпивки и не ради девушек.

Зак обожал этот бар. И в то время я не придумал ничего лучше, чем проворачивать нож в ране, надираясь до беспамятства без своего лучшего друга в месте, которое, скорее всего, стало бы «нашим» – если бы я его не убил.

Орудуя локтями, я проталкиваюсь к барной стойке и узнаю светловолосую девушку, которая делает коктейли. Коллин уже работала здесь в мои «непростые» времена. Несмотря на царящий в зале полумрак, я различаю на ее лице выражение удивления, когда сажусь на высокий табурет.

– Боже, ты как будто с того света вернулся! – восклицает она, тряся шейкером.

– Да, я прямиком с кладбища.

– Мог и не уточнять, по тебе видно – даже в темноте.

Коллин показывает мне язык, я отвечаю ей тем же. Она протягивает стакан клиенту и тут же наливает еще. Этот стакан она ставит уже передо мной.

– Бурбон со льдом, как в старые добрые времена.

Поблагодарив Коллин, я встаю и спешу приткнуться в каком-нибудь углу подвала, куда не добирается даже слабый свет.

Я пью, слушаю музыку, а в голове вертятся воспоминания.

Блумингтон…

Год ты знал меня беспробудным пьяницей, еще два я был тенью самого себя, а потом на девять месяцев обрел счастье, чтобы безвозвратно его потерять. Наверное, ты порядком от меня устал, Блумингтон.

Я слишком быстро осушаю стакан и снова направляюсь к бару, чтобы заказать еще два.

Бурбон странно действует на время, и я уже не знаю, который час. Люди вокруг веселятся, общаются, танцуют, а я только и делаю, что спрашиваю себя, можно ли утопиться в стакане с виски.

– Пойдем покурим?

Я поднимаю голову. Коллин накинула короткую кожаную куртку и стоит передо мной с неизменной улыбкой на лице. В руке – сигарета, ждет, когда к ней поднесут зажигалку. Сидеть здесь или снаружи – разница невелика. К тому же курить хочется до одури. Я иду за Коллин. Выйдя на улицу, она прислоняется к стене и протягивает мне пачку, мол, угощайся.

– Ты куда пропал-то? – спрашивает она, выдыхая дым.

– Уехал в Нью-Йорк.

– Ты прикалываешься?!

– Если бы.

Она отрывисто смеется:

– Я смотрю, ты все такой же общительный.

– Ты меня курить звала или болтать?

– И дружелюбный, – добавляет она, ничуть не задетая моей грубостью.

Коллин стала одной из немногих девушек, с кем я был не против сыграть несколько раз, особенно в первый год в Блумингтоне. Потом мы отдалились – после того как Сибилл выставила меня за дверь, я стал редким гостем в подвальном баре.

– Ходят слухи, перед отъездом ты успел заделать кое-кому ребенка.

Значит, все в курсе? Коллин говорит с таким видом, будто сообщает о прогнозе погоды. Меня коробит беспечность в ее голосе, легкость, с которой она упоминает о беременности Скай, – ведь я заставляю себя молчать об этом.

В прошлом Коллин слишком часто приходилось подбирать меня с пола и вытирать за мной рвоту. Естественно, у нее сложилось обо мне определенное мнение: что я меняю девушек и прячусь от ответственности за стаканом. Так что образ парня, сбежавшего от беременной подружки, прекрасно вписывается в эту картину.

– Ай-ай-ай, Уокер, – с улыбкой добавляет она.

Я затягиваюсь так сильно, что сигарета обжигает пальцы, докуриваю практически до фильтра. Но без никотина не вынести ее идиотские подначки.

– А ты, я вижу, не кончала с тех пор, как я уехал.

Коллин прыскает со смеху и давится дымом.

– Я смотрю, кто-то на взводе.

На взводе? Нет, конечно, у меня же нет никаких причин быть на взводе. Это ведь не у меня в скором будущем родится ребенок, когда я буду на другом конце страны.

Коллин подходит ко мне, делает вид, что разглаживает несуществующую складку на куртке, а потом заглядывает мне прямо в глаза:

– Я заканчиваю через два часа. Дождешься?

Это даже не намек, а приглашение. Мне хочется поддаться искушению. Тело кричит, что это плохая идея, но возвращение в Блумингтон тоже не казалось хорошей идеей – и вот я здесь. От мысли о том, чтобы стать совладельцем «Дели», я тоже поначалу отказался – а потом подписал бумаги. И вот я уже каждый день вижусь со Скай, той самой Скай, которая явно решила не говорить мне о своей беременности. То есть ради треклятого наследства она готова весь Блумингтон поставить на уши, а когда речь заходит о том, чтобы признать меня отцом ребенка, у нее вдруг язык отнимается.

«Потому что ты ей не нужен», – зудит тоненький голосок в моей голове. А ведь я не могу ее забыть с тех пор, как уехал. Почему у меня не получается перестать о ней думать? Я сам оттолкнул ее, я радоваться должен и трахаться с кем захочу. Но нет, не могу. Я шарахался от девушек с тех пор, как уехал в Нью-Йорк. И ради кого? Ради той, которая меня стыдится.

Алкоголь, кажется, тоже был не лучшей идеей…

Коллин тянет меня за куртку, чтобы я на нее посмотрел. Она ждет ответа, а я, кажется, готов принять очередное плохое решение.

Роняю сигарету и притягиваю Коллин к себе, чтобы поцеловать. Зачем ждать два часа, чтобы добавить к моему списку еще одну ошибку, если можно сделать это прямо сейчас?

Студенты одобрительно свистят, но Коллин это ничуть не волнует. Ничуть не заботясь о том, что ее перерыв скоро закончится, она ведет меня в темный закоулок. Я двигаюсь на автомате, а ее торопливые пальцы уже расстегивают мою ширинку. Притиснув меня к стене, она впивается в меня голодным поцелуем. Я отвечаю на него скорее с отчаянием, чем со страстью. Происходящее мало отличается от того, чем я занимался, когда переехал в Блумингтон, потеряв Зака.

Я просто хочу, чтобы Скай не была последней девушкой, которая ко мне прикасалась. Потому что, черт возьми, очень сложно мучительно ждать чего-то, что никогда не повторится… Я закрываю глаза и представляю, что меня касаются не пальцы Коллин, а пальцы Скай. Пытаюсь убедить себя, вернуть прежние чувства, но ничего не выходит. Я узнал бы ее ласки даже в кромешной темноте. На что я рассчитывал, идиот? Я ничего не могу с собой поделать, не могу быть здесь, с Коллин. У меня даже не встает.

Я возвращаюсь в реальность и перехватываю ее руку, чтобы она остановилась.

Коллин поднимает голову и понимает, что лучше не настаивать. Я провожу рукой по волосам, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Ты ради нее вернулся? – мягко спрашивает она.

Ее вопрос ранит, потому что я не знаю ответа. Неужели она все прочитала на моем лице? Нет, я вернулся не ради Скай, но, черт возьми, я должен был вернуться ради нее. Коллин терпеливо ждет, а я отодвигаюсь и застегиваю штаны. Она никак не комментирует ни мое фиаско, ни мое молчание. Ни тот факт, что я собираюсь уйти.

Когда я наконец отваживаюсь посмотреть ей в глаза, то вижу, что она даже на меня не злится.

– С этой девушкой игра зашла слишком далеко, да? – все-таки спрашивает Коллин.

– Так далеко, что перестала быть игрой.

И прежде чем она успевает что-нибудь сказать, я бегу из этого проклятого переулка.