Her body close to me

Can't look in her eyes

She's out of my league[18].

Из-за непрестанного пиканья приборов и запаха дезинфицирующего средства мне начинает казаться, что я дышу смертью, стоит мне переступить порог больницы.

По радио играет негромкая музыка. Бабушка никогда не была поклонницей телевизора. Я устраиваюсь в кресле возле ее кровати. Вид у бабушки умиротворенный, сонный. Каждый раз, когда я сюда прихожу, я стараюсь не обращать внимания на кислородные трубки, подведенные к ее носу. Во всяком случае, я не подаю вида, что меня это беспокоит.

И что я ужасно боюсь.

Боюсь остаться один, без бабушки.

Иногда она вообще не просыпается во время моих визитов, и у меня не хватает духу ее будить. Я сижу возле нее час или два, тихо согреваясь тем, что она рядом, вдыхая ее запах, слушая музыку по радио – и напоминая себе, что, быть может, завтра всего этого не будет.

Бабушка в больнице уже четыре месяца.

Сегодня один из тех дней, когда она не спит, во всяком случае, тело ее бодрствует, но разум, находящийся под действием стольких препаратов, постоянно куда-то уплывает. Я всякий раз не знаю, чего ждать от этих мгновений ясности, и, только когда понимаю, что бабушка меня узнала, холодный узел в животе чуть расслабляется.

– Эш, мальчик мой… как ты?

Едва она находит меня взглядом, как на ее губах появляется слабая улыбка. Я тоже стараюсь улыбнуться, встаю и подхожу к ней.

На этот раз она помнит, как меня зовут.

– Бабуль… У меня все хорошо.

Я не спрашиваю, как она. Больше не спрашиваю. Слишком боюсь, что растеряюсь, когда услышу честный ответ. Это нелепо, ведь достаточно взглянуть на нее, чтобы все понять…

– Я тебе кое-что принес.

Я достаю из школьной сумки плитку шоколада. Врачи бы такое не одобрили, но как им сказать, что на этой стадии нам уже наплевать на их рекомендации?

– Спасибо, хороший мой. Как тебе живется у Харрингтонов?

– Хорошо.

– Хорошо?

Я пожимаю плечами, но бабушка не сводит с меня пристального взгляда – ждет, что я расскажу поподробнее. Желудок снова скручивается в узел: ненавижу врать бабушке. Но как признаться, что я не могу смириться с тем, что она больна, – и чтó со мной делает страх ее потерять.

В тот вечер, когда бабушку увезла скорая, за мной все-таки пришла сотрудница социальной службы. Отца Зака она и слушать не захотела. Только через три невыносимо долгих недели я смог подать заявление о признании дееспособным, которое бабушка подписала, когда врачи решили, что она находится в достаточно здравом уме.

Теперь я живу с Заком, и, пожалуй, только это удерживает меня на краю пропасти. Бабушкин дом пришлось выставить на продажу, чтобы оплатить счета за лечение. Бабушка могла бы воспользоваться своими накоплениями, но она отказалась наотрез. «Эшли, я хочу, чтобы эти деньги ты потратил на образование», – объяснила она. Я тогда ничего ей не сказал, но потерять дом, в котором я вырос, было все равно что потерять последнюю точку опоры. Я замкнулся в себе. Отец моего лучшего друга заставляет меня тренироваться на бейсбольном поле в два раза усерднее, чтобы я хоть немного отвлекся от своих бед, а Зак… ну, это же Зак. Он рядом, как и всегда.

И сейчас, пока я навещаю бабушку, он ждет меня у больницы. Я знаю, что увижу его, если выгляну в окно: он будет сидеть на траве и, вне всяких сомнений, сочинять новую песню. Он тоже в некотором смысле здесь.

Мы с бабушкой болтаем обо всем и ни о чем. Иногда она теряется и забывает, где мы. Вот снова:

– Эшли, может, потанцуем? Давно мы не танцевали!

– Бабуль, не уверен, что у тебя хватит сил.

Моя бабушка всегда любила танцевать. Она научила меня всему, что я знаю, и когда-то мы с ней зажигали целыми вечерами. Если нужно было кем-то поклясться, бабуля клялась только своим кумиром – Патриком Суэйзи, а мне пришлось выучить каждое движение из Time of My Life[19]. В последние годы я предпочитал проводить время с Заком и Сибилл, а не с бабушкой, и теперь вспоминаю все упущенные моменты. Сколько раз мы бы с ней еще успели станцевать, не будь я таким эгоистом?

По глазам бабушки я вижу, что она понимает: больше танцевать под Time of My Life ей не придется. Печаль затуманивает ее взгляд.

Как это вынести?..

– Погоди-ка.

Я обхожу кровать и переключаю проигрыватель в режим CD: я-то точно знаю, какой там диск. Выбираю нужную композицию и нажимаю «Проигрывать». Как только звучат первые ноты, я убираю покрывало, осторожно отсоединяю приборы, к которым подключена бабушка, и просовываю руки под ее исхудавшее тело.

Она такая легкая, что я даже удивляюсь, что она может обхватить меня за шею, когда я ее поднимаю. Патрик Суэйзи начинает петь She's Like the Wind[20], и название этой песни уместно как никогда. Бабушка кажется невесомой, как летний ветерок, как паутинка… Иронично, как порой подбираются слова. Бабушкина жизнь буквально висит на тонкой паутинке – и я боюсь неосторожным движением эту паутинку порвать.

Вряд ли это танец, о котором она мечтала, но я надеюсь, что он хоть немного поднимет ей настроение.

Я покачиваюсь на месте, бабушка прижимается к моей груди. Когда она поднимает на меня сияющие глаза, я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Она улыбается, и эта улыбка делает ее лет на десять моложе.

– Чувствую себя новобрачной, которую взяли на руки, чтобы внести в новый дом.

Я не отвечаю – если заговорю, как пить дать разревусь.

– Эшли, мне так повезло, что у меня есть ты. Невероятно повезло.

Бабушка кладет голову мне на плечо. Теперь она не видит слез, которые бегут по моим щекам. Музыка останавливается, но я продолжаю танцевать.

Потому что это наш последний танец.

Неделю спустя мы похороним бабушку. С того дня никто не назовет меня Эшли. Сам о том не подозревая, я стану Эшем, мальчиком, потерявшимся под дождем из пепла, который запятнает все мои будущие решения…