Вивьен с любовью смотрела на спящего малыша, ей больше всего хотелось прилечь рядом с ним и обнять его. Иногда она задавалась вопросом, уж не больше ли, в отличие от всех остальных, перемены влияют на ее трехлетнего сына? Все близкие считали, что ее жизнь окончена. Никто не говорил этого вслух, но Вивьен читала разочарование на сочувствующих лицах ее родителей, братьев и сестер. Они были уверены, что она, не достигшая еще и двадцатипятилетия, уже разрушила свое будущее.

Поймет ли Бен когда-нибудь, почему она приняла такое решение? Не осудит ли он свою мать, сможет ли осознать, что она не могла поступить иначе?

Из почтового отделения на первом этаже, которым ее родители управляли уже несколько лет на севере Лондона, донесся голос ее матери, Доры.

Поскольку дверь вниз была лишь приоткрыта, Вивьен едва ли могла избежать того, чтобы услышать, о чем там говорили.

– Она утверждает, что живет у нас только временно, – сказала Дора со вздохом. – Куда она хочет пойти? Без понятия.

– Она не может взять жизнь в свои руки в одиночку, – сказала другая женщина, в которой Вивьен узнала Мэгги, подругу ее матери, любившую врываться на почту в платке, завязанным под подбородком, чтобы обменяться последними сплетнями за чашкой чая. – Я не понимаю этого. Она когда-нибудь говорила о своем браке? Что ее в нем не устраивает?

– А что там было говорить? Дерек – замечательный мужчина. Я была уверена, что у моей маленькой девочки будет такой же счастливый брак, как у ее родителей.

– Я тоже, дорогая, – участливо сказала Мэгги. – Он ведь так же любит танцевать, как и Вивьен, не так ли? А еще его внешность! Я просто хотела бы понять, что у Вивьен на уме.

«Доброй старой Мэгги придется встать в длинную очередь», – подумала Вивьен. Дора при этом была просто вне себя; ее младшие братья и сестры тоже не понимали, что ею движет. И уж тем более соседи. Все боготворили Дерека. И поскольку он явно ни в чем не провинился, это, должно быть, была вина Вивьен.

Ей больше всего хотелось захлопнуть дверь, но заговорщицкий тон Мэгги заставил ее остановиться.

– Может быть, это послеродовая депрессия, – сказала она, – об этом постоянно сейчас говорят. Многие молодые матери после родов впадают в загадочные, непонятные настроения. Вивьен не является единственной.

– Не знаю, она не кажется мне подавленной, – скептически заметила Дора и затем добавила, – ох, Мэгги, что только люди скажут?

«Конечно! – сердито подумала Вивьен. – Больше всего ее мать беспокоило мнение других людей. Сначала Дора настояла на том, чтобы они поженились. Вивьен только что исполнился двадцать один год, и если она хотела хоть как-то сблизиться с мужчиной, другого выхода, кроме как выйти за него замуж, не было. Затем Дора настояла на церковном венчании, хотя ни Вивьен, ни Дерек этого не хотели. Но у Доры были свои принципы, и церковное венчание было частью этого. Этот развод – скандал!»

– Какие перспективы у разведенной женщины? – пробормотала Мэгги. – Это будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

– Она все себе портит сама.

– Она должна быть счастлива, если найдет работу. Дора, ты думаешь, она сможет работать на фабрике? Или продавщицей?

– Сейчас она пока в Педагогическом колледже Святого Гавриила в Южном Лондоне, – сказала Дора с оттенком удовлетворения в голосе. – Она получает диплом педагога, чтобы найти работу учительницей.

– Ты думаешь, в государственную школу возьмут разведенную?

– Они даже обязаны взять, тем более, что учительниц крайне не хватает.

– А что насчет мальчика? – спросила Мэгги. – Он растет без отца. Не могу себе представить, как над ним будут издеваться в школе.

Вивьен посмотрела на Бена, который мирно спал в своей кроватке. «Правильное ли я приняла решение? – спросила она себя. – Мои мечты важнее, чем счастье моего ребенка?»

Нет. Она твердо верила, что это не так. Бен вырастет сильной личностью, такой же, как и она сама. Если бы она осталась с Дереком, у нее и была бы именно та депрессия, в которой Мэгги ее подозревала. А ребенку нужна счастливая мать.

«Я обещаю тебе, мой маленький Бен, – сказала она. – Я буду для тебя примером в том, как быть счастливым».

Как она должна была объяснить людям, почему она не могла выдержать в этом браке ни секунды дольше? Дерек был порядочным парнем, Дора была абсолютно в этом права. Он собирался стать пилотом и предлагал ей жизнь в благополучии. Но именно это и пугало Вивьен: жизнь, полная условностей. Она же хотела развиваться, хотела свободы, самореализации, образования. Ей только что исполнилось двадцать пять. Она хотела быть больше, чем просто домохозяйкой и матерью.

С тех пор, как несколько лет назад учитель рисования Вивьен посоветовал ей посетить галерею в Манчестере, где она впервые в жизни столкнулась с картинами, она поняла, что есть совершенно другой мир, ожидающий, чтобы она открыла его для себя. У Вивьен пробудилась жажда – к искусству и всему тому, что оно могло обещать.

Прежде всего Вивьен поняла, что ее прежнее образование лишь поверхностно затронуло все то, что ее так сильно привлекало. И рядом с Дереком для нее никогда ничего не изменится.

С улицы донесся гудок грузовика, Вивьен с любопытством выглянула в окно. Мимо почтового отделения проехал бортовой грузовик пивоварни и открыл вид на мятно-зеленый фургон с запотевшими окнами, стоявший под дубом на другой стороне улицы. Это был слегка помятый Morris Cowley, принадлежавший ее брату Гордону. Ее младший брат, кто бы мог когда-нибудь подумать, уже некоторое время посещал университет. Благодаря ему Вивьен познакомилась с молодыми художниками и интеллектуалами, которые без сожаления следовали своим мечтам. А также с людьми из рабочего класса. Это был новый мир, который она открыла через Гордона в Художественной школе Харроу, что, безусловно, еще более подпитывало ее отчуждение от Дерека.

Помятая дверь фургона Гордона распахнулась изнутри, и из нее показались тонкие костлявые ноги. За ними последовало старое грязное пальто, затем появилось сонное лицо друга Гордона, Малькольма, который провел ночь в машине. Это был худощавый двадцатилетний юноша с кожей, бледной как молоко, и огненно-рыжими волосами.

Малькольм плотнее запахнул пальто и закурил самокрутку, выпуская дым в холодный утренний воздух. Он широко зевнул. Вивьен знала, что этот странный парень припудривает лицо тальком, чтобы подчеркнуть его бледность и контраст с рыжими волосами. Никто из ее знакомых так не делал. Он потянулся, как кошка, посмотрел на окно, за которым стояла Вивьен, и помахал ей рукой.

Для него казалось совершенно нормальным жить в машине. До недавнего времени он обитал в студенческой комнате, которую ему помогла снять бабушка, но, когда он больше не смог платить за аренду, его выгнали. Гордон отдал ему машину, чтобы Малькольму не приходилось ночевать на близлежащем кладбище, как он это делал в первые несколько ночей после выселения, и Малькольм, казалось, остался вполне доволен своим новым жильем.

«Она не сможет так быстро съехать от нас, – услышала Вивьен слова Доры внизу, в почтовом отделении. – Это даже хорошо. У нее есть родители, и мы поможем. Я буду хорошей бабушкой для мальчика, а Гордон сможет заменить ему отца в качестве дедушки».

Вивьен окончательно потеряла желание слушать разговор Доры и Мэгги, подошла к открытой двери и захлопнула ее. Хватит всего этого.

«Странно, как все сложилось», – подумала она. Ведь жизнь, о которой она тайно мечтала, несколько лет назад почти стала для нее реальностью.

Учитель рисования, благодаря которому она впервые посетила музей, увидел один из ее эскизов моделей одежды, который, как думала Вивьен, не был ничем особенным, но он был так восхищен, что убедил ее поступить в художественную академию. В семнадцать лет это было совершенно немыслимо для девушки из рабочего класса. Но он помог ей составить портфолио, и ее действительно приняли.

Сначала она посещала курсы кройки и шитья, в конце концов, она любила одежду и уже давно шила себе гардероб сама, во всяком случае, все, кроме пальто. Даже свое свадебное платье она сама разработала и сшила. Другие ученики в ее группе, в основном избалованные дети из среднего класса, понятия не имели о философии «сделай сам», которой придерживалась ее мать. Поэтому в кройке и шитье Вивьен была намного впереди них. Кроме того, курс порой неделями включал только рисование, практической работы в это время не было.

Эта бездеятельность сводила Вивьен с ума, поэтому она перешла на курс кузнечного дела, где научилась делать чеканные медные браслеты и серебряные кольца. Ей нравилось занятие, но как этим зарабатывать на жизнь, похоже, не интересовало никого, кроме нее. Быть художником, думала она в то время, означало продавать картины. Как иначе им можно заработать деньги? Как девушка из «простых», она слишком хорошо знала, насколько важен этот вопрос.

Сейчас же, она бросила художественную школу и стала учительницей. Все потому, что вышла замуж за Дерека. Но когда она познакомилась с кругом друзей Гордона, уйдя от Дерека, и наблюдала за тем, как ее брат организует свою учебу и готовится действительно стать художником, она начала сомневаться в своем мнении о них.

Что, если все-таки возможно зарабатывать на жизнь искусством? Что, если для нее еще не слишком поздно?

Нет. Она должна содержать себя и своего сына, а с законченным педагогическим образованием это было бы более реально. Может быть, она даже сможет преподавать дисциплину об искусстве. Тогда она объединила бы оба желания.

Бен крепко спал, и она снова посмотрела в окно. Внизу на улице Малькольм потушил сигарету и посмотрел на нее. Он показал ей, что хочет перелезть через ее подоконник. Пройти через дверь почты было невозможно, потому что Дора его терпеть не могла. Он иногда выпрашивал завтрак, когда Гордон был дома один, пока Дора не обнаруживала его и не выгоняла из дома черенком от швабры.

Вивьен подняла окно и наблюдала, как худой молодой человек в слишком широком пальто неуклюже карабкается по стене, наконец перекатившись через подоконник с грохотом падает на половицы.

– Привет, Вив, – сказал он вставая. – У вас еще остались бобы и бекон? Я умираю с голоду.

– Конечно, но веди себя тихо.

– Ты имеешь в виду опасность из-за твоей матери – этого огнедышащего дракона?

– Нет, из-за Бена. Он только что заснул.

Он поморщился и, шаркая ногами, прошел мимо нее на кухню, где развалился за столом, как будто был членом семьи.

– А что насчет чая? – спросил он и положил ноги на стол. – Еще есть?

Вивьен, качая головой, прошла мимо него и поставила чайник. Затем она поставила на газовую плиту и сковороду, чтобы разогреть остатки завтрака. Малькольм внимательно наблюдал за ней.

– Гордон рассказывал, что ты когда-то была в художественной академии, – заметил он. – Но всего несколько недель?

Вивьен повернулась к нему спиной.

– Да. Но это было немного не то, что мне нужно.

– Как это может быть не то? Туда идут все, кто больше никуда не вписывается в этой жизни. Ну, по крайней мере, интересные люди. Честно говоря, это отличное место, чтобы потусоваться.

Вивьен не смогла сдержать улыбку. Он сказал это словно мать, которая должна заботиться о ребенке и беспокоится о том, где лучше всего ему тусоваться.

– Да ладно, Вив. Ты не можешь сказать мне, что быть учителем – это круче.

– Может быть, и нет. – кухонной лопаткой она указала на улицу, где стоял фургон Гордона. – Но это платит за аренду.

Он равнодушно пожал плечами.

– Тебе следует попробовать еще раз, – предложил он. – Ты можешь содержать себя на стипендию.

– Да, может быть, – уклончиво сказала она и снова повернулась к сковороде.

– Поверь мне, это очень легко, – продолжал он. – Я получаю деньги не только в художественной школе Харроу. У меня есть еще несколько заявок в разные учебные заведения, поданных под вымышленными именами, разумеется, чтобы получить больше стипендий. Где-нибудь да всегда получится. Так и складываются деньги.

Ее первым импульсом было призвать его к порядку, потому что она сочла этот вид мошенничества возмутительным. Но потом она просто рассмеялась. Он тоже улыбнулся, но, казалось, не понял, над чем она смеется. Посмотрев на ее связанный вручную свитер и шотландскую юбку, он спросил:

– Это правда, что ты ходишь в церковь каждое воскресенье?

– Совершенно верно.

– И ты хочешь стать учителем?

– Что-то не так?

Он вскинул руки в защитном жесте. Вивьен поставила тарелку на стол, положила на нее завтрак и налила чай. Он набросился на еду, как голодный щенок.

Она прислонилась спиной к столешнице. Что за странный тип. Гордон рассказал ей, что Малькольм вырос со своей сумасшедшей бабушкой и у него немного не все дома. Но Вивьен понравилось, что он мыслит совершенно иначе, чем большинство людей, которых она знала. Он определенно не был скучным и заставлял ее смеяться. То, чего она не могла сказать о многих других парнях.

– Поторопись, – сказала она. – Если Дора поднимется, я бы не хотела оказаться на твоем месте.

– Я думал, может быть, еще и искупаться?

– Ты можешь умыться у раковины, но вода холодная.

Он поджал губы, видимо, передумал и продолжал набивать рот бобами и беконом. Вивьен дала ему тост в придачу.

Затем его взгляд упал на украшения, лежащие рядом с кухонным радио, над которыми она сейчас трудилась. Чтобы заработать хоть немного денег, она продавала украшения, сделанные своими руками, на рынке на Портобелло-роуд. Она не разбогатела на этом, но в данный момент каждый шиллинг был кстати, да и потом ее прерванная учеба в области искусства все же пригодилась.

– Ты это сделала? – спросил он.

– Тебе не нравится?

– Ну… цветные камни… интересные. Но я бы предпочел сделать это монохромным. Убери всплески цвета и оставь камни с бежевыми оттенками. Это могло бы выглядеть гораздо лучше.

Изумленная, она посмотрела на незаконченное ожерелье, наклонилась и быстро заменила несколько камней. К ее удивлению, ей понравилось намного больше. Ожерелье выглядело более элегантным.

– И серебряные пластины я бы расположил более плоско, – продолжал он почти скучающим тоном. – Ты же знаешь старинные ожерелья Тюдоров? Не такие помпезные, конечно, а скорее простые. Но я имею в виду этот принцип.

Вивьен могла только удивляться. Идея была отличной. Почему она сама не додумалась до этого?

– Это… твои идеи хороши!

– О, на самом деле они даже не мои. В мире искусства все дело только в плагиате. Если ты не начнешь вдохновляться вещами, которые видишь у других, иногда воровать концепции, ты никуда не продвинешься.

Она посмотрела на украшения. Затем на этого бледного, непослушного молодого человека, который непринужденно перевернул ее идеи с ног на голову. Она не знала, что сказать, и, как будто желая нарушить ее молчание, Малькольм громко рыгнул. Вивьен не смогла удержаться и снова засмеялась.

Тут раздался грохот в дверь, ведущую вниз к почтовому отделению. Они оба вздрогнули.

– Вивьен! – прорычала Дора из-за двери. – Ты что, заперлась?

– Моя мама, – прошептала она. – Убирайся, быстро!

Малькольма не пришлось просить дважды. Он схватил оставшийся кусок тоста, провел им по сковороде плоской стороной, чтобы собрать оставшиеся бобы, сложил его пополам и сунул в карман пальто. Затем он пробежал мимо спящего Бена, вылез в окно через подоконник и спрыгнул наружу.

– Вивьен, черт возьми, почему дверь заперта!

Как только его рыжая макушка исчезла, она распахнула дверь к лестнице.

– Прости, мама. Я, должно быть, случайно захлопнула ее.

– Твой брат скоро придет, – мрачно сказала она. – Можешь купить мясные пироги на обед? Я пока присмотрю за Беном.

Вивьен, которая с нетерпением ждала встречи с Гордоном и хотела узнать, что нового в Художественной школе Харроу, немедленно отправилась в путь. На улице Малькольм стоял перед фургоном, расставив ноги, как будто репетировал быть рыцарем – воином, и, чтобы произвести еще большее впечатление на Вивьен, с надменной улыбкой вытащил из кармана тост, пропитанный томатным соусом, словно меч из ножен, и вызывающе откусил от него.

Вивьен пришлось снова рассмеяться. «Какой глупый спектакль», – подумала она, прежде чем пойти дальше. Когда она вернулась от мясника, машины уже не было на месте. Малькольма тоже нигде не было видно. Так как Гордон все еще был на семинаре и опаздывал, вместо этого наверху, на кухне, ее ждал сосед по комнате ее брата, которого звали то ли Дейв, то ли Дик, американский студент-кинематографист, живший в общей квартире с Гордоном, поступивший в художественную школу в Харроу, чтобы избежать военной службы на родине. Вивьен начала готовить обед и почти не обращала на него внимания, пока он не сказал ей, что должен съехать от ее брата и ищет новое жилье.

– Я могу въехать на твое место, – сказала Вивьен. – Это многообещающая идея для меня.

– Это совершенно исключено! – вмешалась Дора. – Это неподходящее место для тебя. Бену нужны стабильные условия.

– Ему уже три года. И я даю ему стабильность.

– Сейчас мы помогаем тебе. Ты не переедешь к Гордону просто так. Сначала найди работу, а потом посмотрим.

Дейв или Дик втянул голову, чувствуя себя очень неловко, будучи свидетелем семейного спора. Но Вивьен не могла сейчас принимать его в расчет.

– Я должна встать на ноги сама, мама. Я достаточно взрослая.

Они спорили некоторое время, пока внизу, на почте, не зазвонил колокольчик, и Доре пришлось спуститься. Американец выглядел смущенным, но Вивьен радушно улыбнулась ему.

– Не волнуйся, я переезжаю, – сказала она. – Это идеальный вариант.

– Но это мужская общая квартира.

– Больше нет. Гордон привыкнет.

Казалось, парень почти пожалел, что начал все это.

– Там тусуются странные типы, – сказал он через паузу. – Я просто имею в виду, что что это будет не совсем правильно из-за ребенка. Один из приятелей Гордона, который всегда находится там, живет в его машине. Я не знаю, подходящая ли это компания для маленького мальчика.

– Ты имеешь в виду Малькольма? – спросила она. – Я знаю его.

– Тогда ты знаешь, что это такое. Он может быть настоящей головной болью.

Она засмеялась. Как будто она этого не знала.

– Я справлюсь с ним.

Довольная, она повернулась к мясному пирогу. Решение было принято, независимо от того, что скажет Дора.

Дом на Кингс-авеню оказался обветшалым викторианским таунхаусом с крошечным палисадником, в котором между крапивой и разросшейся бирючиной собирался мусор. На первом этаже располагалась просторная гостиная с великолепными окнами, а из прихожей узкая лестница вела наверх, на кукольный второй этаж, где находилось несколько спален.

Несмотря на состояние здания, Вивьен сразу же влюбилась в этот дом. Это было полной противоположностью всему, что Дерек хотел ей предложить: гнездо для нее как для домохозяйки и матери, чья цель в жизни – вытирать рот детям и печь печенье для соседей. Здесь, среди переполненных пепельниц, предметов искусства и плакатов, наклеенных на стену, она почувствовала дыхание анархии, которое обещало безграничные возможности.