Августовское солнце, что в предыдущей главе нашего повествования тонуло в пучине вод, бросало красноватые отблески на широкий циферблат старинных часов над воротами, за которыми начиналась липовая аллея усадьбы Одли.

Закат пылал всеми оттенками алого и пурпурного. Казалось, что оконные рамы и ставни вот-вот вспыхнут; огоньками трепетали листья лип, а тихий пруд превратился в сверкающий лист красной меди; даже в густых зарослях шиповника, где скрывался старый колодец, ярко вспыхивало порой красноватое сияние, и казалось, будто влажный мох, старый железный ворот и подгнивший сруб обрызганы кровью.

Мычание коров на тихом пастбище, всплеск рыбы в пруду, последняя трель усталой птицы, скрип тележных колес на дальней дороге, нарушавшие вечернюю тишину, лишь подчеркивали нерушимость воцарившегося здесь покоя. Вечерняя тишина почти подавляла. Здесь было чересчур тихо, чересчур спокойно – казалось, что где-то неподалеку бродит смерть, а в старинном парке, среди пустующих флигелей можно обнаружить чей-то хладный труп.

Едва часы над аркой ворот пробили восемь, задняя дверь дома приоткрылась, и в сад вышла девушка!

Но даже появление живого юного существа не способно было нарушить эту тишину, ибо девушка, неторопливо проскользнув по густой траве, исчезла в сумерках липовой аллеи.

Вряд ли ее можно было назвать хорошенькой, однако внешность ее принадлежала к тому типу, который обычно считается «интересным». «Интересность» придавало девушке ее бледное лицо и светло-серые глаза, неброские черты и решительно сжатые губы; в ней ощущалась сильная воля, способность властвовать собой и другими, что достаточно редко встречается в женщинах, не достигших и двадцати лет.

Пожалуй, приглядевшись, ее можно было бы счесть привлекательной, если бы не один существенный недостаток: ее тонкое овальное лицо было полностью лишено румянца. Восковая бледность щек была абсолютной; почти бесцветные брови и ресницы тоже не оживляли ее, и ни одного золотистого или рыжеватого волоса невозможно было разглядеть в ее тусклых, мышиного цвета волосах. Даже платье ее страдало тем же недостатком: бледно-лиловый муслин казался на ней каким-то уныло-серым, и даже бархотка на шее была тех же «нейтральных» тонов.

Девушка была стройна, хрупка и грациозна; даже в этом скучном платье она обладала изяществом дамы благородного происхождения. Впрочем, то была простая деревенская девушка по имени Фиби Маркс, которая прежде служила сестрой милосердия в доме доктора Доусона, а после своего замужества леди Одли предложила ей место горничной у себя.

Для Фиби это, разумеется, был просто подарок судьбы: платили ей теперь втрое больше, работа была несложной и приятной, так что все подружки завидовали ей не меньше, чем ее хозяйке завидовали дамы из высшего общества.

Мужчина, присевший отдохнуть на полусгнивший сруб старого колодца, вздрогнул, когда Фиби вдруг появилась перед ним, вынырнув из зарослей шиповника и пышных трав.

Как уже говорилось, эта часть сада была совершенно заброшенной. Видеть старый колодец можно было лишь из окна мансарды западного флигеля.

– Ой, Фиби, – сказал мужчина, убирая складной нож, которым счищал кору с ветки терновника, – ты так тихо подкралась – прямо как привидение! А я с поля зашел сюда да и решил отдохнуть у колодца, прежде чем идти в дом и спрашивать, не вернулась ли ты.

– Из моего окна отлично виден колодец, Люк, – ответила Фиби, указывая на приоткрытое окошко с тесным переплетом в мансарде флигеля. – Я тебя сверху заметила, вот и спустилась, чтобы поболтать с тобой. Здесь это куда приятней, чем в доме: там вечно кто-нибудь подслушивает.

Мужчина являл собой классический тип здорового, широкоплечего и несколько глуповатого деревенского увальня лет двадцати трех на вид. Густые темно-рыжие волосы его падали на лоб, а под кустистыми бровями светились зеленовато-серые глаза; нос был крупный и весьма неплохой формы, однако рот был точно топором вырублен. Рыжий, румяный, с крутым затылком, он чем-то напоминал хорошо откормленного бычка – вроде тех, что паслись на лугу близ усадьбы.

Девушка тоже уселась возле него на сруб и обвила его шею рукой, при новых обязанностях ставшей почти такой же белой, как у знатных дам.

– Ты рад меня видеть, Люк? – спросила она.

– Ну ясное дело рад, малышка, – ответил он несколько неуклюже и снова принялся счищать ножом кору со своей палки.

Будучи родственниками, они с детства играли вместе, а потом стали женихом и невестой.

– Похоже, ты не очень-то рад, – возразила девушка. – Хоть бы посмотрел на меня да сказал, пошло ли мне на пользу путешествие!

– Оно что-то не добавило румянца твоим щекам, малышка, – сказал Люк, поглядывая на нее из-под густых бровей. – Ты все такая же бледненькая, как и прежде.

– Однако считается, Люк, что путешествия облагораживают. Знаешь, мы с миледи побывали на континенте и в разных интересных местах, а ведь меня в детстве немножко учили говорить по-французски – помнишь, дочки сквайра Хортона? – вот мне и пригодилось это в Европе. Очень приятно, когда можешь разговаривать с иностранцами на их языке.

– Надо же, «облагораживают»! – расхохотался Люк Маркс. – Да кому это надо – чтоб ты облагородилась, а? Уж, во всяком случае, не мне. Вот поженимся, так у тебя и времени на благородство не останется, глупышка. Вот ведь – она и по-французски говорит! Черт побери, я думаю, что, когда мы исхитримся поднакопить деньжонок и купим ферму, ты небось с коровами по-французски говорить станешь, верно?

Он не заметил, как девушка, закусив нижнюю губку, сердито отвернулась от него, и продолжал вырезать грубую рукоять у своего нового посоха, ни разу даже не взглянув на свою невесту.

Некоторое время они молчали, потом Фиби сказала, по-прежнему глядя в сторону:

– Ах, как, верно, приятно, было мисс Грэхем путешествовать вот так – с собственной горничной и лакеем, в собственной карете, запряженной четверкой лошадей, да еще имея такого мужа, который полагает, что нет на свете такого места, что было бы достаточно хорошо для его драгоценной супруги!

– Ну разумеется, чудесно иметь такую кучу денег! – откликнулся Люк. – Но я надеюсь, дорогая, что теперь тебе ясно, что нам необходимо понемногу откладывать, покуда не поженимся.

– Господи, неужели всего три месяца назад она служила у мистера Доусона? – продолжала Фиби, как если б и вовсе не слыхала того, что сказал ее жених. – Чем уж она тогда таким особенным от меня отличалась? Получала немного, а работала, может, даже больше, чем я. Видел бы ты, Люк, ее старые платья! Все изношенные, латаные-перелатаные, где-то подкрашенные, где-то перелицованные, вытянувшиеся… И все-таки она почему-то всегда выглядела превосходно! Мне-то она сейчас платит вдвое больше, чем сама получала у мистера Доусона. Да, тогда она за три месяца всего несколько соверенов да горсточку серебра имела – а теперь погляди-ка на нее!

– Да брось ты думать о ней, Фиби, – сказал Люк. – Заботься лучше о себе самой. Со временем и мы с тобой паб откроем, ты как считаешь, а? Вот тогда и у нас денежки заведутся.

Фиби сидела, по-прежнему отвернувшись от жениха, руки ее безжизненно лежали на коленях, а светло-серые глаза смотрели куда-то вдаль, на последнюю полоску розового света на горизонте за деревьями.

– Тебе бы, Люк, надо посмотреть наш дом изнутри, – сказала она. – Снаружи он еще так себе, а вот видел бы ты комнату моей хозяйки – повсюду картины да позолота, да огромные зеркала во всю стену. Ну и расписные потолки не одну сотню фунтов стоили – так мне дворецкий сказал. И все специально для нее!

– М-да, счастливица… – пробормотал Люк с ленивым безразличием.

– Видел бы ты ее за границей! Вечно вокруг нее вилась целая толпа джентльменов, а сэр Майкл вовсе не ревновал, а только гордился и радовался, что все так ее обожают. Слышал бы ты, как она смеялась да отвечала на их комплименты! А держалась, будто ее розами осыпали. Где бы она ни появилась, все вокруг просто с ума сходили. А как она поет, как играет на фортепиано! Как рисует и танцует! А какая она хорошенькая, когда улыбается, и локоны ее так и светятся! Где бы мы ни жили, она неизменно оказывалась в центре всех разговоров и сплетен.

– А что, сегодня вечером она дома?

– Нет, они с сэром Майклом уехали на званый обед в Бичес, миль семь-восемь отсюда, так что раньше одиннадцати не воротятся.

– Ну коли так, Фиби, ты бы свела меня поглядеть, что в этом доме такого особенного.

– Ладно. Миссис Бартон, наша домоправительница, тебя знает и возражать не станет, если я тебе кой-какие комнаты покажу.

Когда они выбрались из зарослей и побрели к дому, уже почти стемнело. Дверь, через которую они вошли, вела прямо на половину слуг, и Фиби на минуточку заглянула к домоправительнице миссис Бартон, чтобы спросить разрешение, а получив его, зажгла свечу и повела Люка на господскую половину.

Полутемные в сумерках длинные коридоры, отделанные панелями из черного дуба, производили довольно мрачное впечатление – свеча в руках у Фиби казалась бледным светлым пятнышком в пугающих своими размерами апартаментах, так что Люк то и дело подозрительно озирался и косился через плечо, сам пугаясь скрипа своих подбитых гвоздями башмаков.

– Чертовски унылое место, Фиби, – сказал он, когда они наконец оказались в большой гостиной, где пока что не зажигали света. – Я слыхал, тут в старину, случалось, и убивали, и все такое прочее…

– Ну, убийств-то, если на то пошло, и в наше время предостаточно, Люк, – ответила ему Фиби, двинувшись вверх по лестнице; Люк старался не отставать от нее.

Она провела его через большую гостиную, богато отделанную атласом и золоченой бронзой и обставленную мебелью в стиле Буль, инкрустированными шифоньерками, старинными подсвечниками, статуэтками и различными безделушками, посверкивавшими в свете свечи. Потом Фиби показала жениху столовую, там повсюду на стенах висели дорогие копии известных картин. После столовой она решила продемонстрировать ему внутренние покои и вошла туда, держа свечу повыше.

Люк озирался с открытым ртом.

– Да, и впрямь красота! – проговорил он наконец. – Должно быть, кучу денег стоит.

– Взгляни-ка на те картины, – сказала ему Фиби, указывая на стены восьмиугольной комнаты, сплошь увешанные картинами кисти Клода, Пуссена, Ваувермана и Кёйпа. – Я слышала, что одни они стоят целое состояние. А вот дверь в спальню моей хозяйки – нашей прежней мисс Грэхем. – И она, приподняв тяжелую портьеру из плотной зеленой ткани, ввела ошалевшего Люка в великолепный будуар, а оттуда – в гардеробную, где открытые дверцы платяного шкафа и разбросанные на софе платья свидетельствовали, что все здесь осталось в том же виде, как и перед отъездом обитательницы этих покоев.

– Ой, Люк, миледи скоро вернется, а я еще ничего не убрала здесь! Ты уж посиди пока, я мигом, – сказала Фиби.

Ее жених, потрясенный всем этим великолепием, после некоторого размышления выбрал себе, как ему казалось, наиболее устойчивый стул и осторожно уселся на самый его краешек.

– Мне бы очень хотелось, Люк, показать тебе и ее драгоценности, – промолвила девушка, – да не могу: она ключи всегда с собой носит. Вон на столе ее шкатулка.

– Как? Неужели эта? – воскликнул Люк, изумленно глядя на массивную шкатулку орехового дерева, инкрустированную бронзой. – Ничего себе, да ведь это целый сундучок! В нее небось все мои рубахи поместились бы!

– Да уж, и она полным-полна всяких бриллиантов, рубинов, жемчугов и изумрудов, – ответила Фиби, не прекращая своего занятия: она развешивала шелковые платья миледи в шкафу. Расправив складки на последнем из них и встряхнув его, она вдруг услышала, как у него в кармане что-то звякнуло.

– Ага! – воскликнула Фиби. – А знаешь, Люк, моя хозяйка в кои-то веки забыла ключи в кармане платья. Так что, если хочешь, я покажу тебе и драгоценности.

– Давай, покажи, я не прочь! – И Люк, встав со стула, взял у нее свечу, а Фиби принялась отпирать шкатулку. Он не мог сдержать сдавленного вопля, увидев посверкивавшие на атласных подушечках украшения. Ему страшно хотелось пощупать их, прикинуть, сколько стоят. Он, похоже, с огромным трудом сдерживался, чтобы не взять хотя бы одно из них и не опустить в карман.

– Что и говорить, Фиби, любая из этих штучек обеспечила бы нас на всю жизнь, – вымолвил он наконец, вертя в своих огромных красных ручищах браслет и не в силах расстаться с ним.

– Ну-ка положи его на место, Люк! Положи его на место немедленно! – скомандовала девушка, испуганно глядя на него. – Как это у тебя только язык поворачивается?

Вздохнув с облегчением, Люк положил браслет на место и продолжил изучать содержимое шкатулки.

– А это что такое? – спросил он вдруг, указывая на бронзовую кнопку на стенке шкатулки, и, не дожидаясь ответа, нажал ее.

Стенки раздвинулись, и выскочил потайной ящичек, оклеенный изнутри пурпурным бархатом.

– Эй, глянь-ка! – крикнул Люк, довольный своим открытием.

Фиби Маркс бросила очередное платье и подошла к туалетному столику.

– Знаешь, я прежде никогда этого не видала, – сказала она. – Интересно, что там такое прячет наша миледи?

Однако внутри не оказалось ничего особенного: ни золота, ни самоцветов, только крохотный вязаный детский башмачок, завернутый в кусок бумаги, и маленький шелковистый белокурый локон, по-видимому, срезанный с головки младенца. Светлые глаза Фиби вспыхнули при виде этих предметов.

– Так вот что она здесь прячет! – пробормотала горничная.

– Порядочную-таки дрянь, надо сказать, – откликнулся ее жених.

Тонкие губы девушки искривила странная улыбка.

– Ты сможешь засвидетельствовать, что именно хранила в своей шкатулке для драгоценностей леди Одли, – сказала она, опуская пакетик в карман платья.

– Господь с тобой, Фиби, уж не собираешься ли ты сдуру украсть эту ерунду? – воскликнул Люк.

– Если уж красть, так, разумеется, не бриллиантовый браслет, что так тебе приглянулся, – ответила она. – А вот теперь, Люк, у тебя наверняка будет собственный паб!