Ослепительный солнечный свет бил по глазам. Наморщив лоб, я приподняла веки. Как телевизор со старым кинескопом, который долго думает, прежде чем загореться, пейзаж передо мной медленно обретал четкость.

Море. Это точно было оно. Горизонт разделял небо и воду, на поверхности которой чернели крошечные точки далеких кораблей. Спокойное море, словно огромное озеро, мерцало синевой, напоминая безоблачное небо, будто кто-то протер его сухим полотенцем.

Считается, что после смерти человек на маленькой лодке переправляется через реку Самдочхон[2], или Иордан. Вранье. Я пересекла целое море на круизном лайнере. Если бы знала заранее, не стала бы заморачиваться с поездкой в Грецию.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Я закрыла глаза и прислушалась. Печальное прошлое. Ненавистные лица и больные воспоминания осадком поднимались со дна, но их сразу же смывали набегавшие волны. Внутри расцвело странное чувство безмятежности. Будто даже мое затхлое, влажное сердце высохло под лучами теплого солнца.

– Как хорошо быть мертвой.

Вслушиваясь в шум прибоя, я закрыла глаза и стала напевать под нос какую-то песенку. Потянуло в сон. Но умиротворение длилось недолго. Вскоре меня охватила странная тревога, и голова наполнилась далеко не романтичными мыслями.

Кто сказал, что судно, идущее в загробный мир, причалит к берегам рая?

Быстро прикинув, я поняла, что шансов оказаться в аду у меня, мягко говоря, значительно больше. Разыгравшееся воображение уже нарисовало мерзкую картину: вот я подхожу к пылающему костру, а вышедшая меня встречать бабушка, даже глазом не моргнув, ябедничает надсмотрщику: «Эту-то надо наказать построже, при жизни она кровь из людей пила!»

– Нет!

Я попыталась вскочить – не вышло, пришлось барахтаться несколько секунд, прежде чем удалось сесть. Немного кружилась голова, но в остальном я чувствовала себя нормально. Хотя, с другой стороны… у мертвых вообще может кружиться голова? Теплые доски пола ласкали босые ступни. Я пошевелила пальцами ног. Ощущения были пугающе реальными. Значит, смерть все же отличается от снов и галлюцинаций.

Я лежала на диване, стоявшем вплотную к панорамному окну. Одеяло наполовину сползло, а на столике рядом кто-то оставил пустую тарелку и стакан с водой. Осмотрев комнату, я поняла, что кроме меня в ней никого не было, поэтому, опираясь на спинку дивана, встала.

– Похоже, я все-таки попала на круизный лайнер в загробном мире.

Вдоль окон были выставлены диваны и столики. Я находилась не на корабле, а в здании, расположенном так близко к воде, что, казалось, оно плывет. Я прижала ладонь к согретому полуденным солнцем стеклу и долго смотрела на открывающийся вид: разбивающиеся о берег белой пеной волны, сверкающий песок, окружавшие деревню изумрудные горы, которые подходили к самому берегу, и несколько похожих на грибы домов с разноцветными крышами. Развернувшись, я внимательно осмотрела интерьер помещения. Хотя кое-где и виднелись следы современного ремонта, здание несло на себе отпечаток долгой истории. С виду это был обычный дом, но с разбросанными повсюду столами, диванами и деревянными стульями разных цветов и форм. Он напоминал скорее мастерскую или клуб. Я протянула руку и провела кончиками пальцев по гладкой и ровной, как застывшая карамель, столешнице, стирая мелкую пыль.

Побродив по первому этажу, я остановилась у лестницы на второй. И, заметив наверху приоткрытую синюю дверь, решила подняться. Пары ступенек хватило, чтобы я начала задыхаться, поэтому пришлось несколько раз останавливаться, чтобы передохнуть.

Со второго этажа через панорамные окна тоже открывался отличный вид на море, но пространство оказалось разделено на гостиную, кухню, две спальни и ванную. Почти обычная квартира. На телевизоре, обеденном столе и кроватях белели покрывала от пыли. Холодильник тихо, но уверенно гудел, словно доказывая всем сомневающимся, что еще работает.

Я шагала из одной комнаты в другую, поднимая облачка пыли, пока мое внимание не привлекла стена, целиком обклеенная большими и маленькими фотографиями. Взгляд зацепился за групповой снимок на фоне плаката «71-й спортивный фестиваль в Кучжольчхори».

– Спортивный фестиваль? И эти бабушки?

С фотографии на меня смотрели коренастые, невероятно накаченные женщины в спортивных костюмах. Они просто показывали жест «пис», но мышцы на их плечах вздулись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Я протерла глаза, повнимательнее всмотрелась в лица и увидела знакомую повязку Nike на голове одной из бабушек. Той самой, что перекинула меня через плечо и небрежно закинула в белый фургон.

– Значит, все-таки я не умерла… Хотя кто сказал, что на том свете нет домов. Но этот, похоже, принадлежит кому-то другому.

Хозяйка быстро нашлась на фотографиях – совершенно обычная женщина средних лет, которую я вполне могла видеть, доставляя еду. Снимки были разными: от старых черно-белых до, казалось бы, относительно недавних цветных, запечатлевших моменты повседневной жизни: виды моря и гор, встречи с друзьями на первом этаже дома, игры с нелепо коротконогой собакой. Я точно видела эту женщину впервые, но ее лицо казалось странно знакомым. Вдруг на первом этаже раздался звон – чистый и легкий.

Дзинь!

Послышались звуки торопливых шагов по лестнице, синяя дверь на втором этаже распахнулась, и, отбрасывая тень на весь дом, в проеме возникла массивная фигура. Жнец или по крайней мере бабушка с фотографии. Еще крупнее, чем в моих смутных воспоминаниях. Она и без того выглядела невероятно внушительно, но от вида висевших на ее поясе молотка и аккумуляторной дрели с острым сверлом мне стало не по себе.

Постукивая обрезком деревянного бруса по полу, она медленно приблизилась ко мне. Ее темно-серый комбинезон был покрыт грязью, а шаги сопровождались звяканьем холодного металла, от чего у меня по коже пробежал холодок. Не успела я опомниться, как она просунула руки мне под мышки и без труда подняла в воздух. Осторожно повертела, осмотрела, будто проверяя товар, и аккуратно поставила обратно.

– П-простите, – я по привычке извинилась.

«Простите» обычно говорит не тот, кто виноват, а тот, у кого нет ни денег, чтобы уладить ситуацию мирным путем, ни способной его выгородить и защитить семьи или славы. Единственная дешевая страховка, благодаря которой такие, как я, могут избежать неприятных последствий.

Однако бабушка только хмуро прищурилась. Интуиция подсказывала, что надо срочно еще раз извиниться, но уже более старательно и искренне.

– Простите, что расхаживала по чужому дому без спроса. Этого больше не повторится… Еще раз прошу прощения, – бормоча извинения, я согнулась почти пополам, а потом взглянула на жнеца, пытаясь оценить ее реакцию. Бабушка в недоумении склонила голову и быстро спросила:

– Интересный у тебя способ пожелать доброго утра.

– Что?

– Здесь не принято извиняться по утрам. Или ты действительно успела что-то натворить? За что постоянно просишь прощения? Ты же только-только очнулась.

Мне нечего было ей ответить. И я чуть было за это снова не извинилась. Зажав рот обеими руками, чтобы не ляпнуть лишнего, я рассматривала фигуру передо мной.

За исключением лица, ничто в ней не соответствовало стереотипному образу бабушки. Рост чуть больше метра девяноста. Тугие, выпуклые мышцы, похожие на пышные булочки, перекатывались под облегающей спортивной майкой. А ноги в свободных шортах были похожи на непоколебимые колонны. Настоящий образец силы, выходящей за грани возраста и пола. На загорелом предплечье красовалась крупная татуировка цветущей розы, лепестки которой с каждым движением руки колыхались, словно живые.

Я несколько раз встряхнула головой, пытаясь развеять иллюзию, но ощущения были слишком яркими и четкими. Казалось, единственное объяснение происходящему – то, что я умерла и попала на тот свет.

– Значит… я все-таки умерла, да?

– Почти.

– Ну да, конечно, умерла… Что? Почти?

– Ага, почти. Мы спасли тебя от неминуемой смерти.

– То есть я жива?

– Ты до сих не в себе, что ли?

Бессмысленные слова сыпались одно за другим, словно мы разговаривали на разных языках и никак не могли понять друг друга. Каждый раз, когда бабушка наклоняла голову вбок, ее длинные серебристые волосы, туго стянутые резинкой, мягко колыхались, будто конский хвост.

– Подождите-ка. То есть это не загробный мир?

– Обидно, что очнулась живой в какой-то глуши, а не на том свете?

– Когда я смогу вернуться домой?

– Никогда.

Меня словно охватило странное чувство. В доме было нестерпимо жарко, но по рукам пробежали мурашки. Я вспомнила новость, которую читала, пока ждала заказ в ресторане: людей, которых никто не будет искать, похищали и увозили на остров, превращая в рабов. Те, кому удалось выбраться из этого адского места, потом рассказывали, что им там не давали даже умереть спокойно. Тогда это показалось мне далекой, чужой историей, и я только цокнула языком. Теперь же по шее струился холодный пот.

Иного объяснения, кроме как похищение, не находилось. Кусочки пазла встали на свои места. Трое жнецов, или, точнее, бабушек-похитительниц, нашли меня в предсмертном состоянии на чердаке дома. И более того, они упомянули имя моей матери, а значит, возможно, являлись профессионалами в поиске людей, чье исчезновение останется незамеченным.

Обессиленная я рухнула на пол, сложила руки и начала молиться вслух, отчаянно надеясь, что у какого-нибудь бога найдется время и он услышит меня.

– О Господи! Зачем ты сделал меня рабом и низверг в настоящий ад на Земле? Разве я многого просила – просто спокойно умереть!

Я отчаянно пыталась достучаться до какого угодно божества, но краем глаза все же взглянула на похитительницу. Некоторое время она молчала, а потом разразилась оглушительным смехом. Настолько гулким, будто мы находились в тысячелетней пещере.

– Раб? Аха-ха-ха! Ра-а-б? Аха-ха-ха!

Я не понимала, что такого смешного сказала, но бабушка, не переставая, смеялась. Когда она подняла край футболки, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы, я увидела рельефный пресс. Наконец похитительница успокоилась и сказала:

– Тебе некуда возвращаться. Дом, где ты жила, уже снесли экскаваторами и бульдозерами. Еще день, и тебя бы просто перемололо в пыль.

– Значит, теперь я ни жива и ни мертва. Просто запертая здесь рабыня.

– Это дом Мёнхи.

– Кого?

– Твоей матери, Ким Мёнхи. Ты хоть имя-то ее помнишь?

– А, вы про ту Ким Мёнхи.

– Ту? Смотри-ка поосторожнее в выражениях. Она твоя мать.

– То, что она родила меня, еще не делает ее моей матерью. У меня нет матери. Не было и не будет. Ей ведь тоже, наверное, было удобно думать, что у нее нет ребенка. Так всем проще.

– Что ж, ты права. Матери у тебя и вправду больше нет. Мёнхи умерла три месяца назад.

Лица бабушки-похитительницы впервые коснулась печаль. А я… я никогда не забывала это имя, но и ничего не почувствовала, когда услышала его. Свет, календарь, часы, кран, пульт, ножницы, мама, Ким Мёнхи. Просто слово, одно из многих.

– Хорошо, допустим, она умерла. Но почему я жива и оказалась здесь?

– Мы не собирались тащить тебя в эту глушь. Просто решили сообщить о смерти матери, не ожидая увидеть валяющейся среди развалин. Боялись, что ты умрешь… Мы ведь ради тебя…

– Ради меня? Если бы вы действительно думали обо мне, то просто оставили бы умирать.

Могу с уверенностью заявить, что еще ни один человек, который утверждал, что делает что-то «ради меня», по-настоящему обо мне не думал. Эти слова послужили спусковым крючком, выпустившим на свободу долго сдерживаемые обиду и гнев. Я говорила без остановки, не обращая внимание на то, как постепенно бледнеет лицо бабушки:

– Госпожа Ким Мёнхи совершила ошибку, родив меня. Ей не следовало этого делать. Не все люди живут счастливо. Разве я могла хоть что-то контролировать? Хоть чем-то распоряжаться? Единственное, чего я хотела, – умереть на своих условиях. И у меня почти получилось. Но пришли вы…

Шлеп!

Не успела я договорить, как тяжелая, как крышка от чугунного котла, ладонь врезалась мне в спину, выбивая воздух из легких. Удар был настолько сильным, что мне показалось, будто внутри что-то разорвалось. Когда я наконец смогла вздохнуть, спину пронзила острая боль.

– Так хотела умереть, что, даже теряя сознание, до последней капли вылизала тарелку супа?

Я совершенно не помнила, чтобы что-то ела. Пульсирующая боль в спине заставила согнуться пополам.

– Перестань нести чушь. Пойдем. Раз уж очнулась, нужно поесть как следует. В спешке мы бросили тебя на первом этаже, а теперь пора браться за уборку на втором – здесь ты и будешь жить. Уф, только посмотри, сколько пыли!

Отмахиваясь от чего-то невидимого, она открыла синюю дверь и легко спустилась по лестнице. Ее похожие на перевернутые сердечки икры перекатывались под кожей, как у тренированного борца. В животе громко заурчало. Я потрогала рукой спину – кожу продолжало невыносимо жечь. Меня передернуло, словно выброшенную на сушу рыбу.

– Тебе сейчас больно, неприятно и обидно. А значит, ты жива. Что застыла? Спускайся давай, – донесся голос бабушки с первого этажа. Я стояла перед синей дверью, глядя на крутую деревянную лестницу. Если упаду отсюда, то, может, повезет и я наконец умру? В голове всплыли истории тех, кто выжил и был вынужден влачить свою жалкую жизнь дальше. Теперь я их прекрасно понимала.

Дзинь.

Распахнулась входная дверь. Бабушка-похитительница уже вышла на улицу, но вдруг вернулась, будто вспомнив о чем-то очень важном, и крикнула:

– Ах да! Меня зовут Ёнчхун! Ван Ёнчхун!

* * *

В найденные в шкафу шлепки хлынул не просто горячий, а раскаленный песок, идти по которому было невозможно. Стоило мне вытащить и отряхнуть ногу, как тут же накатывала новая волна. Настоящий ад. Над головой – ослепительное солнце, под ногами – буквально кипящая лава. Кто-то вроде меня вполне мог бы зажариться здесь заживо.

Я оглянулась на двухэтажный дом, где провела прошлую ночь. Огромные стеклянные стены, выходящие к морю, подобно рубке круизного лайнера, сверкали и отражали свет. Вокруг обширного двора тянулась низкая каменная изгородь. Вся постройка походила на корабль с открытой палубой, готовый в любую минуту отплыть в море. Неудивительно, что, очнувшись, я подумала, что нахожусь на судне, пересекающем океан.

Прыгая по песку, я потеряла одну шлепку, поэтому пришлось остановиться и откапывать ее руками. Бабушка Ёнчхун, которая шла впереди, присела на корточки, притворяясь, что завязывает шнурки, но на самом деле просто ждала меня. Когда я наконец нагнала ее, она медленно выпрямилась, потянулась, как кошка, и показала рукой вдаль:

– Вон там – ресторан морепродуктов Кильчжа. Летом они подают фантастический мульхве[3] с кальмаром.

«Ага, такой же фантастический, как моя жизнь…» – подумала я, вытирая пот со лба и не давая мыслям выплеснуться наружу.

– Добро пожаловать. Как приятно видеть, что ты пришла в себя и потихоньку набираешься сил.

– Знакомься, это О Кильчжа, хозяйка заведения. Помнишь, она со мной тебя забирала?

Посреди просторного дворика ресторана, представлявшего собой невысокое одноэтажное здание, стояла огромная деревянная разделочная колода. А перед ней – та самая мускулистая Кильчжа в фартуке из блестящей фиолетовой клеенки. Она ловко разделывала кальмара широким ножом с вздернутым кончиком лезвия, деревянная рукоять которого блестела, словно свидетельствуя о долгих годах службы.

Ёнчхун распахнула раздвижную дверь и уверенно прошла внутрь, села у окна, откуда открывался вид на двор.

– Лучшее место.

Я быстро поняла почему. Кильчжа подняла тяжелую деревянную крышку с аквариума и голыми руками схватила извивающегося осьминога. Тот выпустил струю воды, и в воздухе образовалась маленькая радуга. В лучах полуденного солнца сверкнуло лезвие.

Так-так. Под волнующий ритм стучащего о разделочную доску ножа Кильчжа буквально танцевала. Сильными руками она ловко складывала блестящее, полупрозрачное мясо горкой. Настоящее шоу. Шоу разделки кальмара, если так можно выразиться. Я даже не заметила, как зааплодировала.

– Кильчжа, а где твой зять и внучка?

– Сегодня у Сокчэ выходной, поэтому утром они уехали в город повеселиться. Кстати, Хаго, вы с ней ровесницы, так что, может, потом подружитесь, – ответила она, выкладывая на тарелку свежезарезанного кальмара и унося на его кухню.

Через минуту на столе стояли две большие металлические миски с прохладным мульхве. Кильчжа протянула мне ложку с выгравированным на ручке корнем женьшеня.

– Мёнхи любила мульхве. Тебе тоже должно понравиться.

А мне-то какое дело, что любила Ким Мёнхи? Насколько я знаю, вкусовые предпочтения по наследству не передаются.

Живот громко заурчал. Ёнчхун сделала вид, что ничего не услышала, лишь краем глаза взглянула на меня и продолжила молча есть. Я сжала ложку и нахмурилась. Единственная доступная сейчас форма протеста – голодовка. Неизвестные женщины похитили меня, увезли в глушь и заставляют жить. А теперь еще кормят блюдом, которое любила госпожа Ким Мёнхи. Видимо, о правах и свободах человека в этой приморской деревушке никогда не слышали.

Вопреки желанию поскорее вернуться в город и умереть на своих условиях, я не могла оторвать взгляд от мульхве. Вместе со льдом в миске таяла и моя решимость уморить себя голодом. Красноватый холодный бульон, тонко нарезанные морковь и огурцы, капуста и острый перец, аккуратно разложенные, словно лепестки цветка, ломтики морского ушка и прозрачные комочки кальмара, похожие на шарики мороженого.

В животе заурчало еще громче, и, подчиняясь этому сигналу, рука сама потянулась к миске. Не успела я опомниться, как ложка достигла дна, зачерпывая рис, овощи и осьминога. Рот распахнулся, словно автоматическая дверь, и идеальное сочетание ингредиентов расцвело на языке вкусом моря.

Ёнчхун, уже съевшая половину своей порции, обеспокоенно спросила:

– Что с тобой? Почему плачешь?

А я и правда плакала. По лицу, как из сломанного крана, потекли слезы и сопли. Мне не было больно или обидно оттого, что я не смогла умереть, или страшно перед этими крепкими бабушками. Просто… слишком вкусно. Настолько, что внутри я буквально кричала: «Это лучшее блюдо, что я ела за свои 33 года!» Восторг, заставивший забыть о прошлом и настоящем. Если бы мне предложили всю оставшуюся жизнь ловить кальмаров и есть лишь мульхве, я бы согласилась. С радостью.

– Гляди-ка, а я думала, ты одними хлебными крошками питаешься, – засмеялась Ёнчхун. – А я говорила, Кильчжа фантастически готовит. Представь, умереть, так ни разу и не попробовав ее вкуснейший мульхве. Ради таких блюд стоит жить. И жить долго.

Я, размазывая слезы по лицу, доела все до последней капли. И тут снаружи донесся рев мотора. В окно я увидела, как во двор влетел ярко-оранжевый спорткар. Машина резко остановилась, поднимая облако пыли. Дверь взметнулась вверх, как крыло, и из салона вышла пожилая женщина с седыми волосами, заплетенными в две толстые косы, в одну из которых было воткнуто что-то длинное и острое, ярко сверкающее при каждом шаге бабушки.

– Кильчжа! Мульхве.

– Син Вончжу! Сколько раз говорила – паркуйся ровно! И с каких пор ты разбрасываешься приказами в моем ресторане?

Мягкое лицо Кильчжи потемнело. Но Вончжу это не волновало: цокая начищенными кожаными туфлями на низком каблуке, она прошла внутрь.

– Кильчжа и Вончжу – злейшие враги, – прошептала Ёнчхун, наклонившись ко мне. – Когда они рядом, держись подальше.

– А что это у нее в волосах?

– Игла.

– Настоящая?

– Вончжу владеет ателье «Модерн гёрл» у подножия горы. Вся одежда в деревне проходит через ее руки, поэтому она в любой момент готова что-то зашить. Но не думай, что только одежду.

– А что еще?

– Ну, скажем, рот.

– Рот?

Кильчжа без лишних церемоний поставила перед Вончжу миску – никакого шоу с разделкой кальмаров, просто достала заранее нарезанное мясо из холодильника. В воздухе повисло напряжение.

Вончжу сняла солнцезащитные очки и обвела меня взглядом с ног до головы. Я вдруг осознала, насколько нелепо выгляжу в старых шлепках на голые ноги.

– Она мне не нравится. Ёнчхун, ты же просто нашла бездомную, которая чем-то внешне на нее похожа.

Несправедливо. Я ведь не просила никого меня спасать. Просто спокойно ждала смерти у себя в комнате. А они меня похитили, накормили неописуемо вкусными мульхве с кальмаром и теперь заставляют жить. Но вслух всего этого я не сказала, лишь следила за длинной иглой, сверкающей между кос.

Кильчжа взяла острый нож и спросила:

– Поговаривают, ты купила новую машину?

– А тебе что, не терпится снова проколоть мне колеса?

– А почему бы и нет?

Вончжу вытащила из волос длинную, размером с ладонь иглу. Блеснул острый кончик. Не в силах больше терпеть препирательства Ёнчхун встала между ними:

– Прекратите, обе! – рявкнула она.

– Вончжу, чудо, что ты до сих пор жива с твоим-то грязным ртом. А ты, Ёнчхун, даже не смей ее защищать. Ты же слышала, что она сказала про Хаго.

– А я разве не права? Кильчжа, ты же на людях разыгрываешь из себя святую, а потом на меня с ножом кидаешься!

– Лучше засунь свою иглу обратно в башку и ешь. Кильчжа, ты тоже положи нож. Вам обеим скоро 80 стукнет, а ведете себя как подростки.

Между иглой и ножом буквально проскакивали искры. Стычка двух китов. И еще один, более крупный и грозный, пытается их остановить. А я креветка между ними[4]. Нет, скорее планктон недостойный внимания.

– Где я? Кто я? – тихо пробормотала я, но, похоже, ответить было некому.

Вместо этого где-то вдали, крича, пронеслась похожая на скумбрию чайка. Пена взлетала белыми клочьями, волны разбивались о берег, откатывались прочь и, собрав силы, снова бросались вперед, чтобы рассыпаться вновь.

* * *

Было уже далеко за полночь. На деревню опустилась кромешная тьма, которая поглотила даже некогда сияющее синее море. В комнате стояла звенящая тишина. Лишь иногда через окно доносился мягкий шорох волн, с шипением скользящих по песку.

Я сняла телефон с зарядки и включила его. Батарея разрядилась уже несколько недель назад. На черном экране вспыхнул логотип производителя, и появились знакомые обои.

Динь-динь-динь-динь-динь.

Словно сигнал тревоги, тишину прорезали оповещения. Будто плотину прорвало – одно за другим посыпались сообщения: напоминания о просроченных займах от микрофинансовых компаний, уведомления об ограничении на доставку, предупреждения от юридической фирмы о возможном судебном разбирательстве. Проверив даты, я обнаружила, что некоторые пришли всего несколько часов назад.

Я думала, что когда умру, то и мой мир тоже рухнет. Но нет, он продолжал существовать, как ни в чем не бывало. Даже если бы мне удалось умереть, долги и невыполненные обязательства скитались бы по земле, как неупокоенные призраки.

Почтовый ящик социальных сетей выглядел еще хуже: сотни непрочитанных сообщений от незнакомцев. Я открыла одно, потом другое, третье. Голова начала кружиться. Люди, которых я никогда не знала, писали: «Покойся с миром».

Они обращались ко мне.

«Дорогая Чона, твоя подруга теперь там, где нет боли».

Что случилось с моим аккаунтом на двадцать подписчиков? Даже если бы я действительно умерла в своей комнате, как кто-то мог об этом узнать?

Я зашла на страницу Чоны, и первое, что увидела, была фотография белой хризантемы на черном фоне. Дальше – снимок, как она сидит у окна в какой-то квартире, а потом – лежит в больнице под капельницей.

«В память о моей давней подруге Кан Хаго. Я провожу дни в бесконечной печали. Не могу ни есть, ни спать. Тело не выдержало, и в конце концов я попала в больницу. Прости, что не проводила тебя в последний путь. А все, кто ждет доставки запатентованной пищевой добавки, пожалуйста, потерпите немного, пока моя скорбь не утихнет!»

Я открыла нашу с ней переписку. Чона так и не ответила на мое последнее сообщение – то самое прощальное, где я сообщала, что ухожу далекое-далеко. А я ведь почти поверила, что ее неуемный аппетит, из-за которого она худела исключительно на таблетках, исчез от искренней скорби.

Я увеличила второе фото из памятного поста. Снимок был так сильно отретуширован, что все, кроме самой Чоны, расплывалось в дымке, словно мираж. Но пейзаж за окном был мне до боли знаком – перекресток Севон, восьмиполосная трасса, развалины снесенных зданий. Это ведь зона реновации района Конхёндон. Чона прекрасно знала, что я там жила. Значит, нарочно поселилась напротив, чтобы смотреть, как рушится мой дом? Делала фотографии на фоне катастрофы, пока…

– Это уже ни в какие ворота! – вскипела я и, не выдержав, яростно забила ногами по полу.

Если бы я и вправду умерла, то, наверное, выползла бы сейчас из могилы. Опять дело в ее «пищевых добавках». Ей нужна была трагедия, повод, подходящий момент. Например, моя смерть. Хотя кого я обманываю. Чона всегда была такой – прикрывала ложь сияющей улыбкой. Я верила, что именно поэтому мы и можем быть «настоящей семьей». Ведь для меня открытая неприязнь лучше скрытой. Кто-то однажды сказал, что я цепляюсь за Чону, потому что не знаю, что такое настоящая любовь. Наверное, так и есть. Но тогда для меня это и было высшим проявлением привязанности. Дружбы.

«Публикация понравилась Син Тхэсу».

– Да что ж ты за идиот, Тхэсу! Как можно ставить лайк под новостью о чьей-то смерти? – вырвалось у меня.

Пост собрал сотни «сердечек».

– Ну что тут скажешь, – усмехнулась я, – настоящий всеобщий траур. Столько людей опечалены моей смертью, что тебе, бабушка, такое даже и не снилось.

Я плюхнулась на диван и расхохоталось от бессилия. Потом мой взгляд упал на фотографию госпожи Ким Мёнхи на стене.

– Эй, а на ваших похоронах сколько присутствовало человек?

Она не ответила, лишь продолжила смотреть с непроницаемым выражением лица. А живому мертвецу вроде меня только и оставалось, что бормотать себе под нос.

Я снова взяла телефон и написала Чоне:

«К сожалению, я не умерла. Так что немедленно удали траурный пост».

Ответ пришел мгновенно, будто она ждала моего сообщения:

«Где ты? Я волновалась! Твой дом снесли, а ты неделями не появляешься в соцсетях. Вот я и решила, что ты умерла!»

«Волновалась, да? А почему тогда не ответила на сообщение?»

«Я тебя слишком хорошо знаю. Ты уже не в первый раз говоришь такое».

«Ты правда переживала и грустила?»

«Конечно! Потерять такого близкого человека, как ты, – страшно. Но, понимаешь, я ведь отметила твой аккаунт в том посте, поэтому, пока закупка добавок не закрыта, не выкладывай ничего, ладно? И, пожалуйста, поставь статус «офлайн». Представь, как мне будет неловко, если все узнают, что ты жива».

* * *

– Сперва нужно вернуться в город. Здесь у меня умереть не получится.

Вопреки моей решимости, покинуть деревню оказалось нелегко. Несколько особенно трудолюбивых и крепких бабушек вставали ни свет ни заря и, надев футболки с надписью «Команда по бегу Кучжольчхори», выходили заниматься спортом. От их криков у меня сердце выпрыгивало из груди. А днем становилось еще хуже. Возделывающие землю жители махали мне острыми, как нож, тяпками, словно угрожая. Живые камеры наблюдения с горящими глазами. А стоило мне оказаться во дворе, как по деревне прокатывались ликующие возгласы.

Я в очередной раз открыла приложение с картой на телефоне. В других районах дороги и здания отображались четко, но именно там, где находилась я, не было видно ни улиц, ни домов, ни даже названия деревни. В сером пятне на карте, настоящей мертвой зоне, мигала, отмечая мое местоположение, одинокая красная точка. Ясно лишь одно: деревня стояла в кольце гор, а открытой оставалась только та сторона, что выходила к морю. Я снова и снова меняла масштаб спутниковой карты и наконец заметила небольшую темную расщелину на окраине, похожую на тоннель. Вероятно, единственный выезд из деревни.

– Доберусь хотя бы до него. А там и карта прогрузится.

Я подошла к окну. Осторожно раздвинула плотно задернутые шторы и выглянула наружу. Свет редких фонарей выхватывал из непроглядной тьмы вымощенные дорожки, которые, вероятно, вели к другим домам. Нельзя, чтобы меня увидели. В лучшем случае отчитают, в худшем – навсегда потеряю шанс выбраться.

Я зло уставилась на фотографию госпожи Ким Мёнхи, словно взбунтовавшийся подросток на строгого родителя. Затем принялась метаться по комнатам, складывая в рюкзак все самое необходимое: полотенца, верхнюю одежду, перочинный нож, фонарик, щипчики для ногтей.

– Это не кража. Я забираю то, что мне задолжали. Вместо подарков на дни рождения, Рождество и карманных денег, которые нормальные родители давали бы мне каждую неделю.

В обставленном антикварной мебелью кабинете две стены от пола до потолка оказались заняты толщиной с кирпич книгами с названиями вроде «Всемирная история лекарственных трав» и «Растения Кореи», которым место было скорее на стройке.

Я сняла белую ткань с массивного письменного стола, достаточно широкого, чтобы на него могла улечься взрослая женщина. Начала открывать один ящик за другим и в последнем обнаружила пачку наличных. Деньги, деньги, деньги… Я жила в нищете, сочиняя и распевая песни о деньгах, и много работала, но никогда не держала в руках такую большую сумму. Хотелось схватить их и засунуть в рюкзак, но я не могла себя заставить и только смотрела. В доме никого не было, но я все равно огляделась по сторонам.

– Госпожа Ким Мёнхи, одолжите мне денег на дорогу домой. Если встретимся на том свете, верну.

Я вытащила меньше 10 купюр по 10 тысяч вон и небрежно сунула в рюкзак. Нацепила темно-зеленую бейсболку, которая, кажется, тоже принадлежала хозяйке дома, и спустилась на первый этаж. Осторожно открыла дверь. Маленький колокольчик в форме кольца для коровы чисто и прозрачно зазвенел, словно понимая мои чувства.

На ощупь я пробралась по заросшей тропинке. Думала, часа хватит, чтобы дойти до тоннеля, но прошло уже три. Хотя я и отправилась в путь без плана, но и представить себе не могла, что в итоге заблужусь. Тьма вокруг сгущалась, а дорога все тянулась вперед. Я была ужасно голодна, и ноги сводило от усталости.

Больше полугода я жила в подлежащем сносу доме без электричества и считала, что привыкла к темноте. Но здесь она была иной. Зловещей. Казалось, из нее на меня смотрят сотни глаз. Уханье совы. Шелест листьев, похожий на аплодисменты. Летом жара не спадала даже ночью, и после короткой прогулки по лбу ручьем стекал пот, а руки покрылись мурашками.

Сколько прошло времени? Насекомые стихли, а звезды начали бледнеть, и небо на востоке приобретало голубоватый оттенок. Деревья, скалы и грунтовая дорога будто уснули. Когда посветлело, я немного расслабилась. Сняла рюкзак, села на большой камень и растерла ноющие икры.

Хруст, хруст.

Рядом кто-то пробежал. Я обернулась и обнаружила, что рюкзак исчез, а между кустов промелькнул пушистый зад с хвостом.

– А ну отдай!

На протяжении всей жизни меня обворовывали. И я не могла позволить, чтобы и здесь у меня что-то отняли. Ноги были стерты в кровь ночными блужданиями, но я стиснула зубы и похромала за собакой. Узкая тропинка между невысокими деревьями, спуск, усеянный острыми камнями, подъем и снова спуск. Расстояние между мной и ней не сокращалось, но и не увеличивалось, будто она просто играла. Но я не думала ни о чем, кроме рюкзака, продолжая бежать сквозь траву по узким тропам, отмахиваясь от мошкары и не отрывая взгляда от земли.

– Да что ж это такое.

Обливаясь потом и на грани обморока, я добралась до точки старта – дома госпожи Ким Мёнхи. В течение нескольких часов я шла вглубь материка, а теперь снова оказалась лицом к лицу с морем. За горизонтом, словно одна из старательных старушек Кучжольчхори, поднималось солнце, окрашивая воду в золотистый цвет, отчего она становилась похожей на чай.

Кошмар!

Воришка бросил пыльный рюкзак у входной двери, а сам сбежал. Я едва шевелилась, но все же подползла и проверила содержимое. Все на месте. Сил на злость уже не осталось. Тело налилось ватной тяжестью, и я протяжно зевнула.

– Ладно. Сначала вздремну, а потом разработаю новый план.

С трудом переставляя ноги, я толкнула дверь.

Дзынь.

Кажется, кто-то только что позвал меня по имени. Но, списав это на банальную усталость и недосып, я зашла в дом.

Интерлюдия

Ранним утром команда из деревни Кучжольчхори в составе из шести человек, включая Ёнчхун и Кильчжу, уже бежала по прибрежной дороге. Под ритмичные выкрики «раз-два, раз-два!» они двигались с удивительной выправкой. Бегуньи гордились тем, что во время пробежек не только укрепляют собственное здоровье, но и патрулируют деревню. За стеклами спортивных очков поблескивали их зоркие глаза. Первая в колонне, Ёнчхун, заметила Хаго и остановилась, чтобы ее окликнуть. Но та, не обернувшись, подняла с земли рюкзак и вошла в дом.

– Наверное, не услышала, – сказала Ёнчхун, возвращаясь в строй.

Кильчжа, потягиваясь, заметила:

– Она еще не совсем пришла в себя. Не стоило ей вообще выходить на пробежку в такую рань. Я за нее волнуюсь.

– Ух-ух-ух! Видно, решила потренироваться, чтобы набраться сил, но постеснялась бегать с нами. Старушки из Кучжольчхори дадут фору молодым. Молодец девчонка, горжусь! – как ни в чем не бывало ответила Ёнчхун, высоко поднимая колени.

– Да, если пошла в Мёнхи, то все делает от души. Дома, наверное, и поесть нечего. Надо бы Сокчэ сказать, пусть принесет мульхве.

– Точно! – кивнула Ёнчхун. – Я тоже вчера кое-что приготовила. Ладно, давай ускоримся немного. Ух-ух-ух!

* * *

Из-за переутомления я спала как убитая, а проснувшись, почувствовала себя разваливающейся машиной, чьи механизмы скрипели без смазки. Ноги распухли, на ступнях появились волдыри. Быть живой означало испытывать боль, отекать и уставать до изнеможения. Почему, черт возьми, люди так легко раздают советы вроде «просто живи дальше»?

Я схватила рюкзак, с которым спала в обнимку, и вышла во двор, чтобы отряхнуть его. Следы лап на переднем кармане пришлось оттирать смоченным слюной пальцем.

Хотелось есть. Я медленно направилась на кухню, размышляя, что, хоть госпожа Ким Мёнхи и умерла несколько месяцев назад, в доме явно кто-то жил, а значит, должно было остаться что-нибудь съедобное. Конечно, я была готова разочароваться. Даже если холодильник окажется пустым, не расстроюсь. Ведь в своей комнате я тоже по нескольку раз на день открывала выключенный холодильник, будто от этого там чудом появится еда. Я сильно потянула за ручку. Дверца открылась, и меня окатило прохладой.

– Что это такое?

Обернутая в пищевую пленку миска мульхве с кальмаром, свежие овощи, крупный картофель, аккуратно выложенные рядами, словно карандаши в пачке, бланшированный осьминог и ставрида, круглые, пахнущие чем-то сладким булочки с неизвестной начинкой. Холодильник был доверху набит едой. А рядом с ним стоял здоровенный деревянный брусок, на котором гроздями росли грибы шиитаке – явно результат работы нескольких человек.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть содержимое холодильника внимательнее, как вдруг на ногу упало что-то тяжелое. Грязная морковка. Если бы не ярко-оранжевый цвет, я бы решила, что это огромная редиска. Отряхнув землю, я отнесла ее к раковине, тщательно вымыла и откусила большой кусок. Рот наполнила незнакомая сладость. В городе у овощей совершенно другой вкус. Продолжая хрустеть морковкой, я осторожно, двумя руками вытащила из холодильника миску мульхве и села за столик с лучшим видом на море. Осторожно взяла ложку, зачерпнула суп, на поверхности которого поблескивал лед, и поднесла ко рту. Глаза вновь защипало.

– Я чуть не умерла, не попробовав что-то настолько вкусное. Несправедливо. Подло.

Дзынь.

Когда я допила остатки бульона прямо из миски, в дом вошла бабушка Ёнчхун, сегодня одетая в еще более яркий спортивный костюм.

– Хотела сказать, чтобы ты поела как следует, а ты, гляжу, и без моих советов справилась. Отлично. Доела? Тогда пошли. Мы опоздаем.

Идти? Куда? Я чуть не поперхнулась супом от неожиданности. Ёнчхун же принялась делать растяжку:

– Ух, ух!

Она дышала ровно, как профессиональный спортсмен, и двигалась с безупречной точностью. Мощные мышцы на ее руках и ногах подрагивали, будто живые существа с собственными органами дыхания.

– Мне нужно куда-то идти?

Неужели настал час выходить в море на судне для ловли кальмаров? Госпожа Ким Мёнхи тоже этим занималась?

– Конечно!

Так я и думала. Если не удастся сбежать, придется тяжело работать. Удивительно, что Ёнчхун настолько откровенно и спокойно отвечала на мои вопросы. Эти бабки явно или психопатки, или сектантки. Прежде чем подчиниться, я решила уточнить главное:

– Там… можно будет есть сырых кальмаров?

– Хаго, а у тебя аппетит будь здоров. Я рада! Но боюсь, на этот раз без кальмаров.

Плохо. На рыболовецкой лодке и без кальмаров. Последняя крупица надежды исчезла. «Надо было бежать», – винила себя я, сожалея о прошлом.

– Собирайся скорее.

– Мне нужно немного времени морально подготовиться…

– Подготовиться? Ты ведь только смотреть будешь.

– Что? Здесь есть другие рабы?

– Опять ты за свое. Перестань болтать глупости. Сегодня в деревне важное событие – спортивный фестиваль! И если не поторопимся, все хорошие места займут.

– Фестиваль?

И правда, кажется, когда я выходила во двор вытряхнуть рюкзак, то слышала пение где-то вдалеке. Но при чем тут я? Словно прочитав мои мысли, бабушка добавила:

– Да, большой ежегодный фестиваль Кучжольчхори, на который ты обязана пойти, раз уж теперь тут живешь.

Закончив выполнять упражнения на растяжку, она выпрямилась, похлопала ладонями по голой коже бедер, пару раз высоко подняла колени и, подойдя к зеркалу у двери, поправила повязку на лбу.

– Чего сидишь? Подъем!

От ее голоса у меня, словно у маленького зверька, застывшего перед хищником, волосы встали дыбом. Если не встану, она меня сожрет. Поэтому я схватила рюкзак – на случай, если появится возможность сбежать, – и поспешила за Ёнчхун.

Дзинь. Колокольчик звякнул, когда бабушка толкнула дверь.

Дзинь. Еще раз, когда я вышла следом.

Дзинь. В третий раз уже тише прозвенел колокольчик, оставаясь позади.

Я хотела обернуться, но Ёнчхун потянула меня за руку. Наверное, просто ветер качнул незапертую дверь.

Мы шли, оставив море за спиной, петляя по узким улочкам. Ёнчхун шагала уверенно, ни секунды не колеблясь. Я, прихрамывая, едва поспевала за ней. Далекий звук фанфар постепенно становился все отчетливее и громче.

* * *

Примерно через 20 минут бабушка Ёнчхун свернула на узкую тропинку, по обеим сторонам которой стояли деревья и росла густая трава. Звуки фанфар смешались с гулом человеческих голосов.

– Это гора Нынмансан, сердце Кучжольчхори. Отсюда мы стартуем во время пробежек.

Я шла следом, не ожидая увидеть ничего особенного. Ну что из себя обычно представляют деревенские спортивные соревнования – игры в ют[5] или чегичаги[6]. Но тут передо мной возникло неожиданно массивное сооружение.

– Что это?

Посреди леса, на широкой зеленой равнине, возвышался грандиозный стадион Кучжольчхори. Построенный из камня, своей массивностью и величественностью он напоминал древние руины.

Через большие арочные ворота с надписью «Восток» торопливо проходили накаченные пожилые женщины в ярких спортивных костюмах. Крепкие, словно канаты, мышцы и загорелая кожа, изборожденная грубыми глубокими морщинами. Все они держали спины прямо и шагали легко, словно молодые гимнастки.

Оказавшись внутри, я невольно ахнула от восторга. Стадион представлял собой большое овальное поле, окруженное тремя ярусами трибун. Однажды Чона достала три билета на футбольный матч, и тогда я впервые увидела настоящий стадион. И хотя саму игру я не запомнила, чувство восторга от огромного пространства и вкус закусок, которыми мы делились под ликующие возгласы толпы, засели в памяти навсегда. Но стадион Кучжольчхори был в разы больше, монументальнее, торжественнее. Я глубоко вдохнула и широко раскрыла глаза, прекрасно понимая, что этот момент тоже останется где-то глубоко внутри меня.

Подул прохладный ветерок, и я подняла голову ему навстречу. Над открытой ареной вместо крыши расстилалось синее небо, а на вершине трибун развивался, громко хлопая, гигантский плакат.

«76-й спортивный фестиваль Кучжольчхори: сильнейшие в Кучжольчхори, сильнейшие в мире!»

Ёнчхун села, открыла спортивную сумку и начала с деловитым видом доставать перчатки, наколенники и прочую экипировку. Я присела рядом, обняв рюкзак.

Десятки бабушек уже вышли на поле для разминки. Раз за разом они высоко подпрыгивали, словно пружины, а затем мягко приземлялись. Соревнования еще не начались, а я уже не могла оторвать от них взгляд. Ни один зритель ни за что не усомнился бы в надписи на плакате. Но один вопрос не давал мне покоя:

– Как же так? Столько невероятных бабушек в одном месте – и никто об этом не знает?

В наше время любую новость моментально превращают в короткий ролик и загружают в социальные сети. Однако я никогда не слышала ни о приморской деревне с невероятно сильными женщинами, ни о стадионе, похожем на Колизей. Надевавшая наколенники Ёнчхун услышала мое бормотание и ответила:

– Давным-давно наша деревня не была такой закрытой. Но когда все больше людей начали тыкать в нас пальцами и называть чудовищами, у нас не осталось другого выбора, кроме как уйти в тень. Жизнь в уединении означала свободу. Никто больше не мешал нам проявлять свою силу, и тогда начались эти спортивные соревнования. В этом и есть суть нашей деревни.

– Я заметила, что здесь нет ни одного дедушки. Где они все?

– Как видишь, среди коренных жителей Кучжольчхори только женщины рождаются невероятно сильными. Мужчин было мало, да и те давно…

– Умерли?

– Нет, один за другим уехали в город. Не нашли себе места в деревне, где все делают и решают женщины.

Др-р-р. Др-р-р.

Огромный цилиндрический каток медленно ехал по песчаной площадке, оставляя за собой идеально гладкую, как озеро, поверхность. А тащила этот каток размером с дом одна-единственная невысокая старушка, и с каждым тяжелым шагом ее бедра раздувались.

– Присмотри за вещами.

– Чтобы не украли?

– Да уж лучше бы украли.

– Что?

– Вора можно найти, а вот потерянное или забытое – не вернешь, сколько ни зови, не откликнется. И это ужасно раздражает. Забывчивость – единственная проблема, с которой сталкиваешься в старости. Но ты еще молодая, тебе полегче.

Ёнчхун снова ритмично задышала и, попеременно растянув мышцы ног, легко спрыгнула вниз с трибуны. За ней одна за другой стали спускаться другие бабушки: одна настолько мускулистая, что напоминала каменную стену, другая несла огромную тракторную шину, плечи третьей напоминали валуны. Со всех сторон доносились глухие удары и рычание, словно на стадионе собрались не люди, а звери.

Я подняла упавший на пол буклет о спортивном фестивале и медленно пролистала.

«Соревнования:

Тяга телеги с тонной песка.

Метание тракторной шины.

Рубка дров на скорость.

Забег с перекатыванием валуна.

Перетягивание горящего каната».

Я, конечно, ожидала чего-то необычного, но не настолько.

– 76-й спортивный фестиваль Кучжольчхори объявляется открытым! – прогремел мощный голос диктора, и стадион взорвался аплодисментами и ликующими возгласами. Воздух задрожал.

Я оказалась в доме, где жила моя мать, о судьбе которой я ничего не знала, и в тайной деревне мускулистых бабушек. Происходящее казалось слишком невероятным, чтобы быть правдой.

– А значит, я все еще сплю.

Это сон, который мне приснился в ту ночь, когда я на грани смерти лежала в своей комнате. Я ударила себя по щеке, ущипнула за руку и почувствовала лишь острую, жгучую боль. Но просыпаться так и не начала.

* * *

Бах!

Раздался выстрел сигнального пистолета. Начался отборочный этап соревнования по тяге тележки с тонной песка. Шумные трибуны на мгновение затихли. Поднимая в воздух клубы пыли, пять «впряженных» в нагруженные тележки бабушек рванули к финишу. Их вздувшиеся сухожилия и подергивающиеся мышцы рук и ног казались живыми. Первой финишную черту пересекла спортсменка с химической завивкой. Перевернув телегу, она радостно взревела. А мне в рот попал песок. Я почувствовала, как он скрипит на зубах, но, завороженная происходящим, просто сглотнула.

– Участницы финала, приготовьтесь!

Телеги вернули на старт, круглые и высокие, засыпанные песком, они напоминали могилы. Ёнчхун, с седыми волосами, собранными в высокий хвост, покинула зону ожидания, привычным движением поправила повязку на голове, надела перчатки с противоскользящим покрытием, сжала и разжала кулаки. В отличие от остальных бабушек – сосредоточенных и нервных – ее лицо излучало спокойствие. Я вспомнила фотографии в доме госпожи Ким Мёнхи, на одной из которой Ёнчхун держала пояс лучшего спортсмена.

«Раз уж я оказалась на этом фестивале, то буду болеть за нее», – подумала я.

И тут заметила: участница в солнцезащитных очках, стоявшая рядом, незаметно подложила что-то в телегу Ёнчхун. Присмотревшись, я узнала ее. Это была Вончжу – одна из троицы жнецов и давняя соперница Кильчжи. Она подозрительно тщательно осматривала свою телегу, несколько раз требовала ее заменить и задержала старт минут на 10. Теперь же бесстыдно пригоршнями пересыпала песок из нее в чужую телегу.

– Так нельзя! – вырвалось у меня.

Я сжала кулаки. Тело начало трясти от гнева. А Вончжу, словно нарочно, продолжала – теперь уже набивала песком карманы. Казалось, ее хитрости так и останутся безнаказанными. Меня охватило желание вмешаться: предупредить Ёнчхун или позвать судью.

Но разве может отстоять правду тот, кто едва держится на ногах? Даже пробраться к полю оказалось непросто: раздутый рюкзак загораживал обзор, а под ногами мешались разбросанные тут и там под сиденьями чужие сумки, коробки и бутылки. Я спотыкалась на каждом шагу будто оказалась на полосе препятствий. Слишком часто глядя на крепких бабушек из Кучжольчхори, я, хрупкая и слабая, забыла, на что способна. И вдруг…

Хрясь!

Раздался треск, будто неподалеку раскололось дерево. Я инстинктивно потрогала голову – нет, цела, только звенит и немного жжет. Тогда что же раскололось? Послышался стон, и я увидела худого мужчину, сползшего на пол и зажимавшего обеими руками нос.

Бах!

Финальный забег начался. Трибуны взорвались криками: «Ва-а-а-а!» В ушах звенело от резкого свиста, смешанного с аплодисментами. Солнечный свет лился сквозь потолок стадиона, рассекая песчаную дымку, и мелкие частицы медленно проплывали в воздухе перед моими глазами. Я не пострадала, но на мгновение перестала дышать. Вокруг все будто замерло.

* * *

Финал соревнований проходил на совершенно ином уровне, чем отборочный забег. Участницы мчались с такой легкостью, что не было слышно даже скрипа колес. Плотное облако песка окутало стадион. Оно клубилось, закручивалось в вихри, словно из него вот-вот родится грозовая туча. На трибунах повисла звенящая тишина. Казалось, будто на всем стадионе дышат лишь пятеро – те, кто сейчас тянут телеги.

В клубах приближавшейся к линии финиша песчаной бури то появлялась, то снова исчезала фигура лидера. Но я отчетливо различила на ее предплечье рисунок распустившейся розы. Ту самую татуировку, что оживала на руке Ёнчхун, когда ее мышцы вздрагивали под кожей.

Сердце бешено колотилось, будто я сама неслась по дорожке. Еще ни одно спортивное соревнование не заставляло меня так волноваться. Я всегда оставалась равнодушной к любым играм и турнирам, будь то Олимпиада, Кубок мира, бейсбол, баскетбол или гольф. Для меня они означали лишь нескончаемый поток заказов, спешку, хаос на дорогах, где приходилось лавировать между машинами и мотоциклами, рискуя жизнью, и в три раза больше жалоб клиентов. Однако на этот раз все иначе.

Результат оказался предсказуемым. Ёнчхун первой пересекла финишную черту и, сделав полуоборот, ловко остановила телегу. Второй пришла Вончжу, а потом бабушки, занявшие третье, четвертое и пятое места.

– Уа-а-а-а-а! – не сдержалась я, принявшись трясти кулаком в воздухе и подпрыгивать от восторга.

Когда Ёнчхун помахала мне рукой, я завизжала, как фанатка на концерте любимого певца, и подняла большие пальцы вверх. В голове не осталось ничего, кроме восхищения ее чистой, красивой победой.

– А вы, похоже, уже привыкли к жизни в деревне, – сказал мужчина, шмыгая носом. Поглощенная забегом, я совершенно забыла, что разбила ему нос. От нахлынувшего чувства стыда захотелось провалиться под землю. Я аккуратно положила обе руки на рюкзак перед собой и краем глаза взглянула на пострадавшего.

Он улыбался, хотя его переносица распухла и покраснела, а по губам и подбородку тянулась кровавая дорожка. При этом своим необычным и обаятельным лицом – смуглым, с густыми бровями и пронзительными, но добрыми глазами – он напоминал какого-то актера из Юго-Восточной Азии. Я потянулась к мужчине и показала пальцем на кровоточащий нос. В ту же секунду он резко втянул голову в плечи, как черепаха, от чего кровь хлынула сильнее.

Плохо дело. Мужчина, кажется, неправильно меня понял. Я поспешила убрать руки в карманы, но он продолжал смотреть с подозрением, а кровь закапала на пол. Может, он не чувствует боли из-за шока? В отчаянии я засунула руки под пояс брюк до самых локтей, будто связывая себя. Тогда мужчина наконец расслабился.

– Я вовсе не хотела вас напугать. Просто… у вас кровь идет из носа. Очень сильно.

Я кивнула подбородком в его сторону. Мужчина коснулся пальцами лица и, видимо, только теперь понял, что залит кровью.

Мне словно полоснули ножом по сердцу.

– Простите. Пожалуйста, простите. Я сейчас на мели, но обязательно оплачу вам лечение. Только дайте время, ладно? Я обязательно все возмещу.

Мысли о деньгах вновь сжала голову тисками. Где я тут вообще смогу заработать?

Мужчина махнул испачканной кровью рукой и усмехнулся.

– Ловлю на слове.

Не вынимая рук из штанов, я поклонилась почти по пояс и чуть не потеряла равновесие. Мужчина зафыркал, раздувая ноздри, как бегемот. Я уже забеспокоилась, не получил ли он черепно-мозговую травму, когда на его лице мелькнула улыбка.

– Ха-ха-ха-ха! – сначала тихо, а потом громче засмеялся мужчина, показывая красные, будто вымоченные в крови зубы. Мне стало не по себе.

– Вот поэтому я никак и не уеду из Кучжольчхори.

– Что вы имеете в виду?

– Вы – типичная жительница нашей деревни. Сильная и ответственная.

– Вы меня знаете?

– Конечно. Был у вас недавно, хотел поздороваться, но вы спали. Хотя был уже обед. Бурная выдалась ночка?

– Вроде того…

– Шучу, шучу. Рад, что вы поправились. И кажется, уже освоились. Мне бы, наверное, пару месяцев понадобилось.

Кровь на лице мужчины подсохла, превратившись в неравномерные пятна, похожие на красную щетину. Но мужчина продолжал лучезарно улыбаться. Мальчишеская, теплая и яркая, как солнечный свет, улыбка обезоруживала.

– Чокчхай Супхаквон.

– Простите?

– Мое имя. Я из Таиланда. Но можете звать меня Су Сокчэ, или просто Сокчэ.

– Вы… не кореец?

Я не сдержала удивления. Мужчина на удивление бегло говорил по-корейски, поэтому, несмотря на его экзотическую внешность, мне даже в голову не пришло, что он иностранец.

– Неплохой у меня корейский, да? Раньше я говорил намного хуже, но, когда родился ребенок, всерьез занялся учебой. Особенно произношением. Не хотел, чтобы это как-то на нем отразилось.

О чем вообще говорят с иностранцами, свободно владеющими корейским языком? Узнать, скучает ли он по дому? Любит ли пулькоги[7]? Если нет, то как ему кимчхи[8]? Слушает ли кей-поп? Мне все это было совершенно не интересно, но почему-то казалось, что я обязана спросить.

– Кимчхи люблю, особенно из редьки, который делает теща. Кей-поп тоже ничего, когда только переехал, слушал Gangnam Style. Так, о чем еще обычно меня спрашивают… – выпалил Сокчэ.

Было ясно, что он не первый и не второй раз дает ответы на подобные нелепые вопросы. Я осторожно вынула руки из-под пояса и скрестила в воздухе, давая понять, что вопросов больше нет. Сокчэ лучезарно улыбнулся.

– Кстати, куда вы так спешили?

– Ах да, я хотела сообщить судьям, что участница в солнцезащитных очках нагло жульничала.

– Госпожа Син Вончжу?

– Да, она подсыпала песок в телегу Ёнчхун. Хотя уже, наверное, не важно. Ёнчхун все равно победила с уверенным отрывом.

Сокчэ спокойно кивнул:

– Не беспокойтесь. Организаторы заранее добавили в телегу Вончжу дополнительные пять килограммов песка.

Одна горсть – граммов сто, не больше. А значит, бабушка вряд ли успела пересыпать даже триста граммов. Пока Сокчэ рассказывал мне о соревновательном духе Вончжу, я все больше выходила из себя.

– Пять килограммов? Это же несправедливо! Тогда выходит, Вончжу должна была победить!

Сокчэ пожал плечами и снова улыбнулся. Между его передними зубами все еще темнела запекшаяся кровь.

После отборочного и финального забегов в Кучжольчхори началась церемония награждения – почти как на Олимпиаде. Прямо посреди стадиона установили пьедестал для победителей, на самую верхнюю ступень которого поднялась Ёнчхун. Ведущая вручила ей огромный трофей необычной формы с рельефным изображением мускулистых рук и тележки, полной песка, и Ёнчхун легко подняла его над головой. Занявшая второе место Вончжу получила серебряную медаль размером с кулак. Она бросила сердитый взгляд на Ёнчхун и постучала носком по пьедесталу.

– Эй, бука, тебе через два дня будет 80! – крикнул кто-то из зрителей, и трибуны разразились хохотом. Вончжу сорвала с себя солнцезащитные очки, швырнула их на землю и, подняв кулак, выкрикнула пару ругательств в сторону толпы.

– Ёнчхун снова найдет повод не участвовать в забеге с перекатыванием валуна.

– Боится проиграть?

– Нет. В каждой из дисциплин она может занять первое место. Но когда дело доходит до перекатывания валуна, всегда исчезает: то у нее расстройство желудка, то забыла снаряжение дома, то плиту не выключила.

– Зачем?

– Это коронная дисциплина Вончжу.

– То есть Ёнчхун всегда уступает ей победу?

Сокчэ лишь ухмыльнулся, обнажив окровавленные зубы.

– Ладно, мне пора. Еще увидимся.

Вдалеке по ступеням вниз бежала бабушка Кильчжа. Мужчина помахал ей рукой и ласково крикнул:

– Теща!

Та обернулась и тепло улыбнулась в ответ. Покрытая с ног до головы песком, Ёнчхун с огромным трофеем в руках поднялась на трибуну. Вблизи кубок казался еще больше и причудливее. Я осторожно коснулась его кончиками пальцев – нагретый солнцем металл обжигал, а замысловатая гравировка мышц и сухожилий впечатляла своей детализированностью.

Достав из спортивной сумки полотенце, Ёнчхун вытерла пот и, даже не отдышавшись, с суровым выражением бойца, готового к новой битве, побежала обратно на поле. Она выступала во всех финалах, кроме одного, и неизбежно побеждала, принося и аккуратно складывая рядом со мной кубки разных форм и цветов. К концу дня я оказалась практически погребена под наградами.

Когда солнце уже начало клониться к закату, соревнования завершились. Участники и зрители спустились на поле, где должна была пройти церемония закрытия и вручения награды лучшей спортсменке. Я тоже присоединилась к толпе. Воздух все еще дрожал от жара и осязаемой, густой энергии. Казалось, стоит протянуть руку – и можно ее поймать, вдохнуть, проглотить. На импровизированную сцену поднялась ведущая и взяла микрофон:

– А-а-а, проверка звука. Раз-два-три…

Но не успела она договорить, как на сцену легко вскочила Ёнчхун. Ведущая поспешно протянула ей награду:

– Звание лучшего спортсмена снова получает Ван Ёнчхун!

Бабушка подняла над головой пояс, который в лучах солнца вспыхнул золотом. Все жители деревни разразились аплодисментами, кроме одной Вончжу, прижимавшей к груди кубок за первое место в забеге с перекатыванием валуна. Воздух разрезал свист. А за спиной празднующей Ёнчхун сверкало море.

* * *

Дзинь.

Меня разбудил колокольчик на входной двери. С трудом разлепив глаза, я посмотрела на часы. Секундная стрелка только что перескочила вперед. Ровно семь утра. Ужасно пунктуально. Я инстинктивно накрыла голову подушкой, плотно прижимая ее к ушам. Если не принять меры, из-за шумной компании у меня лопнут перепонки.

– Ха-ха-ха-ха!

Как и ожидалось. То ли на следующий день после спортивных соревнований, а может, чуть позже, но в какой-то момент конечной точкой маршрута утренней пробежки бабушек из Кучжольчхори стал дом Ким Мёнхи. Я спала в самой дальней комнате второго этажа, но слышала их разговор так отчетливо, словно они стояли у изголовья моей кровати.

Тема всегда была только одна: «Нас беспокоит, что Кан Хаго ничего не делает».

Могли бы прийти и сказать об этом мне в лицо, а не разыгрывать каждое утро спектакль. И вот опять: кто-то надрывается, а кто-то затыкает уши.

– Кильчжа, у меня в последнее время сердце уж очень быстро стучит.

– Ёнчхун, так, может, ты, когда на днях за пределы деревни выходила, красивого дедушку встретила?

– Нет же, не в том дело. Колотится так, что вот-вот выскочит.

– Это аритмия. В нашем возрасте опасны любые переживания. А аритмия убивает. Ёнчхун, мы уже не девочки, если пустишь болезнь на самотек, не успеешь глазом моргнуть, как окажешься в могиле.

– Ну аритмия так аритмия. Пора – значит, пора. На одну старушку станет меньше. А причина моих проблем с сердцем – молодая девчонка, которая сиднем сидит дома и носа на улицу не высовывает. Ноет, что жизнь бессмысленна и хочет умереть. Ну, значит, и я тоже: оставлю все как есть и отправлюсь прямиком к Иисусу, Будде и Аллаху.

– Ой-ой, у меня тоже сердце что-то прихватило. Пожалуй, попрошу завтра Вончжу заранее пошить мне погребальный наряд, тогда хоть спокойнее будет.

Еще сильнее зажав уши подушкой, я вспомнила, что два дня назад Ёнчхун рассказала мне о Ким Мёнхи. Сперва она вовсе не хотела говорить – боялась меня расстроить, – но в итоге не успела я толком ничего спросить, вывалила на меня тонну информации. Ким Мёнхи умерла от «неизлечимой болезни». На этих словах Ёнчхун не выдержала и разрыдалась. Я же не чувствовала особой скорби. Просто не могла оплакивать женщину, которую никогда не видела и чей голос никогда не слышала, только потому, что она меня родила.

Сегодня утром я вновь вспомнила о смерти Ким Мёнхи, потому что примерно поняла, о какой «неизлечимой болезни» говорила Ёнчхун.

«Единственное, от чего страдала Ким Мёнхи, – это стресс. Эти бабки вваливались в ее дом без спроса и лезли в личную жизнь, доводя до ручки. Никто на свете не сравнится с трудолюбивыми, упрямыми и чересчур здоровыми жительницами Кучжольчхори. Даже ужасная Ким Мёнхи, бросившая собственного ребенка, не выдержала и, должно быть, умерла от сильнейшего стресса. Да, точно».

Я зажала уши, свернулась калачиком и накрылась одеялом. Но со временем голоса бабушек, казалось, становились только громче. Еще и в окно бил ослепительный солнечный свет, отчего остатки сна полностью испарились. Не в силах сдержать нахлынувшее разочарование, я забила ногами в воздухе. И тут…

– Вуф.

Звук был тихий, но отчетливый. Мое тело окаменело, словно его залили бетоном. Кончика большого пальца коснулось что-то колючее, влажное и теплое. Живое. Я превратилась в радар, улавливая звуки, которых раньше не замечала: шорох и едва уловимое сопение.

– А-а-а-а!

Я завизжала и подскочила на ноги. Под одеялом, из которого мне удалось вырваться, вздулся холмик. По коже побежали мурашки. Что, если это опасный зверь? Когда он успел туда забраться? А если выскочит и начнет носиться по комнате? Я не то чтобы цеплялась за жизнь, но быть растерзанной тоже не хотелось. О подобной ужасной смерти я бы даже думать не стала. Поэтому прямо сейчас мне нужно выжить.

Я схватила огромную пластиковую корзину для белья и осторожно накрыла ею вздувшееся одеяло, потом села сверху.

– Хаго! Мы, конечно, обсуждали твой погребальный наряд, но еще не время умирать.

– Сначала нужно спросить, что случилось. Хаго, ты в порядке?

– Эй, что там?

Ёнчхун, Кильчжа и остальные бабушки уже толпились у двери. Я ткнула пальцем под корзину для белья, которую надежно держала пятой точкой.

– Я поймала что-то ужасное.

Ёнчхун осторожно, словно сапер, подошла к кровати. Стоило бабушкам услышать словосочетание «что-то ужасное», как они тут же объявили, что под одеялом сидит детеныш дикого кабана. Участницы утреннего забега загалдели:

– Снова? Позавчера утром он у Покча в кладовой все печенье съел.

– Да нет, маленький какой-то для кабана…

– Ой-ой, ну тогда поросенок! А где поросенок – там и мама. А кабаниха – это ж страшное дело. Наш урожай уничтожит!

Каждый раз, когда нечто под одеялом шевелилось, корзина, на которой я сидела, покачивалась.

– Но как сюда попал кабан?

Когда Ёнчхун наклонилась, чтобы заглянуть под корзину, матрас прогнулся и в образовавшуюся щель выскочило что-то мохнатое. А я, естественно, грохнулась на пол.

Не успев почувствовать боль, я на четвереньках поползла в гостиную и, к своему удивлению, обнаружила, что у двери бабушек уже не было. Гостиная тоже оказалась пуста.

Ну, конечно. Не зря же они каждое утро выходят на пробежку. Я даже хмыкнула от абсурдности произошедшего.

Если удастся проскользнуть в гостиную и закрыть дверь, можно будет передохнуть. Но тут…

Вуф, вуф, вуф.

Из-под кровати донеслось тихое, тяжелое дыхание. Я непроизвольно обернулась. Из темноты на меня смотрело два блестящих глаза.

– Ты… тот самый вор, который украл мой рюкзак?

Это был не кабан. Низко пригнувшись, ко мне выползла собака. Она тяжело дышала, высунув язык. Длинное тело, короткие толстые лапы, острые уши, плоская морда. Настоящая деревенская дворняга с хаотичным узором из коричневой, желтой и белой шерсти. Совершенно безобидная. Пес обильно пускал слюни, должно быть, перегрелся под одеялом и держался на почтительном расстоянии, усиленно виляя хвостом.

– Как давно ты тут прячешься?

Пес очень медленно приблизился и, прижав уши, осторожно просунул голову под мою руку. Колючая шерсть оказалась на удивление мягкой, когда я провела по ней ладонью. От собаки пахло сыростью и дикостью. Я думала, почему одеяло пахнет псиной – оказывается, пока я спала, он тайком залезал ко мне на кровать.

Я осторожно почесала собаку кончиками пальцев по макушке. На шее болтался старенький медный жетон.

– Дукхон.

Пес повел острыми ушами. Услышал свое имя? Я повторила:

– Дукхон.

Он поднял голову и встретился со мной взглядом.

– Сколько же в этом доме непрошеных гостей…

Я провела рукой по спине собаки. Запах дикой природы въедался в кожу.

– Хаго! Быстрее сюда!

Неизвестно куда сбежавшие бабушки снова заполонили гостиную, образуя странный, но слаженный боевой строй. В руках у каждой было что-то тяжелое или острое: мотыга, лопата, кирка или даже чугунный котелок.

Сообразительный Дукхон пригнулся и выглянул в дверную щель. Ёнчхун, все еще не понимая, что происходит, торжественно крикнула:

– Эту деревню мы всю свою жизнь защищали собственными силами. Ни люди, ни свирепые дикие звери нам нипочем. Хаго, ты тоже становись к нам. Кильчжа, подвинься немного. Дукхон, ты тоже здесь, оказывается. Иди сюда. Иначе станешь закуской. Поживее!

– Только что убегали сломя голову, а теперь вдруг…

– Мы своих не бросаем! Хаго, иди сюда, говорю.

Я медленно поднялась. В гостиной бабушки кружили, будто исполняя какой-то ритуальный танец, а вонючий и непонятно, когда в последний раз мытый, Дукхон стучал хвостом по полу. Когда по зову Ёнчхун пес присоединился к строю, я закрыла настежь открытую дверь. Заперла надежно, чтобы ни бабушки, ни звери не смогли войти.

– В комнате затаилось что-то ужасное! Там кабан! А Хаго сошла с ума и хочет покончить с собой, – снаружи продолжали раздаваться крики и причитания.

Я рухнула на кровать, прикрыла уши подушкой и закричала во весь голос:

– Когда я была в отчаянии и хотела умереть, рядом никого не было! А стоило сказать, что хочу попасть на тот свет, как вы тут же прицепились ко мне, как липучки! Я не собираюсь сегодня умирать, поэтому, пожалуйста, уходите!

Сквозь подушку я слышала шепот. Он казался приглушенным и далеким, словно доносился из-под воды. Даже зажав уши, я странным образом прислушивалась к звукам снаружи. Ждала, когда они стихнут, и я останусь одна, но в то же время не хотела, чтобы шум прекращался.

Веки тяжелели. Несмотря на случившийся переполох, меня неудержимо клонило в сон. Уже в полудреме я подумала, что, когда снова проснусь, нужно будет что-нибудь поесть. Может, мульхве? Или булочки? А еще: не знаю, сколько я здесь еще пробуду, но нужно найти себе занятие.

* * *

Когда я открыла глаза, был уже почти полдень. От голода сводило желудок, поэтому пришлось встать с постели. Чуть не падая на каждом шаге, я спустилась по лестнице и нос к носу столкнулась с Сокчэ, который направлялся к холодильнику с миской мульхве в руках.

– Проснулись. – Мужчина замер, словно его только что застукали на месте преступления, а затем смущенно улыбнулся. – Хотел оставить и тихонько уйти, но, кажется, не угадал момент.

Обеими руками я приняла миску. Обернутая в прозрачную пленку, она была холодной, как кусок льда. Прохлада пробежала по ладоням, а капельки воды скользнули между пальцами. В жарком, липком летнем воздухе покалывающий холодок ощущался почти шокирующе ярко.

Я села за стол с лучшим видом на море. Собиралась снять с миски пленку, когда Сокчэ осторожно сел напротив. Из кармана он вынул пластиковый футляр для приборов с милым рисунком и, словно какую-то драгоценность, протянул мне.

Я кивнула в знак благодарности. Зачерпнула и отправила в рот суп. И снова едва не расплакалась, настолько он был вкусным. Пока я сдерживала подкатывающие слезы, Сокчэ пристально меня разглядывал. Плакать тут же расхотелось.

– Вам не нужно работать?

– Вообще-то нужно, но ничего. Не хочу, чтобы вы ели в одиночестве и грустили.

– Мне не грустно.

– Грустно.

– Говорю же, все в порядке.

– Ну тогда грустно мне. Составьте компанию и позвольте посидеть, пока вы едите.

Я лишь пожала плечами, мол, что уж теперь. У Сокчэ, казалось, была привычка разговаривать со взрослыми так, будто перед ним ребенок. Я опустила голову и сосредоточилась на мульхве.

Шмыгая носом, я до последней капли съела всю порцию. Живот раздулся. Штаны, которые без ремня постоянно сползали, за те несколько дней, что я провела в Кучжольчхори, вдруг стали сидеть точно по талии. Руки, ноги и даже кончики пальцев казались упругими и наполненными силой. Оттого, что я наконец ела досыта и вдоволь спала, кожа начала блестеть, как гладкая поверхность миски.

– Если вам понадобится помощь, обращайтесь ко мне в любое время.

– Почему именно к вам?

– Мы ведь ровесники.

– И что?

– Значит, должны подружиться.

Когда человек настолько легко проявляет доброту, подчеркивает несуществующую близость и хватает за руку, нужно насторожиться. К тому же именно ровесники ранили меня сильнее всего. Стоило вспомнить Чону и Тхэсу, как начинало казаться, что на свете не осталось людей, которым можно доверять. От сгустившихся, словно темные тучи, тяжелых мыслей сдавило грудь.

Сокчэ, сидевший напротив, взял пустую миску и поднялся. Затем, посмотрев на мое мрачное лицо, слегка улыбнулся. Небо посветлело, а волны смыли неприятный осадок.

«ОСВЕЖАЕТ… КАК МУЛЬХВЕ».

Когда эта мысль пришла мне в голову, я почувствовала, как лицо залилось краской, поэтому сразу же, чтобы прогнать ее, замотала головой.

– Знаете, бескорыстно заботиться о ком-то, помогать и оберегать – этому я научился в Кучжольчхори. Поэтому я и хотел, чтобы Таун росла здесь. Инди тхонрап су Кучжольчхори на кхырап! Добро пожаловать в Кучжольчхори, Хаго!

Когда Сокчэ ушел, я, обняв раздувшийся после еды живот, задремала на диване перед окном на первом этаже, но проснулась от звона колокольчика. Неужели Сокчэ вернулся? Я в спешке вытерла рукавом слюни. Дукхон, дремавший на подушке, первым поспешил встретить гостя.

– А, Ёнчхун, это вы. А что это у вас в руках? Букет?

Аккуратно положив на стол завернутую в шуршащую бумагу связку, бабушка ответила:

– Только не цветов, а безымянной травы.

Я подошла ближе. И правда, обычными цветами это растение точно было не назвать. Обычный на первый взгляд высушенный папоротник странно переливался разными цветами. У корня – темно-синий, стебли то бирюзовые, то зеленоватые, а кончики листьев отливали красным. Я протянула руку и на секунду даже показалось, что от травы исходит тепло, как от живого существа.

– Она растет только в Кучжольчхори и больше нигде. Особенными свойствами обладает та, что появляется возле могил: запах тоньше и цвет богаче. Когда завариваешь ее, вода тоже начинает переливаться десятками цветов. В одном пучке – вся палитра вселенной, которую можно выпить. Это не просто чай. В общем, я подумала, что, раз уж ты теперь тоже живешь в Кучжольчхори, то пора привыкать к его вкусу.

– Как только решу, куда возвращаться, сразу уеду. Да и дела еще остались.

– Конечно. Когда окрепнешь, почувствуешь желание чем-то заняться, вот тогда и уезжай. Но помни: жители деревни всегда и везде тебя поддержат.

– Вы чем-то обязаны Ким Мёнхи? Или откармливаете меня, чтобы съесть? Я просто не понимаю, почему вы ко мне так добры.

– Мёнхи действительно сделала много хорошего для нашей деревни.

– Ну да, своего собственного ребенка бросила, а местным жителям, видимо, очень помогла.

Ёнчхун глубоко вдохнула, а потом протяжно выдохнула. С возрастом, наверное, вздохи становятся длиннее. Я сделала вид, что мне все равно, хотя и ждала, что она скажет.

– Мёнхи, безусловно, поступила ужасно. Но все-таки не стоит ее так сильно ненавидеть.

Сжимая в руках пучок безымянной травы, бабушка направилась на кухню, налила воду в чайник, поставила его на плиту и жестом позвала меня. Я нехотя, шаркая ногами, поплелась к ней. Ёнчхун отщипнула несколько листиков, аккуратно положила на сковородку и начала прожаривать. По мере того как испарялась влага, кухню заполнял удивительный запах. Я, как Дукхон, невольно потянула носом. Кисло-сладкий аромат цитрусов, пикантная нота ячменного чая, полевых цветов и только что приготовленного риса… Несочетаемые, но невероятно гармоничные запахи переплетались друг с другом.

– Всю жизнь пью этот чай, но, когда обжариваю листья, запах всегда новый.

Ёнчхун достала из шкафчика две керамические чашки, положила в каждую по щепотке подсушенных листьев и осторожно залила кипятком. Листья сразу же разбухли, создавая в воде бурю оттенков. От бледно-голубого до темно-синего, потом красного, как закат, и, наконец, насыщенно коричневого, похожего на цвет земли.

– Так много цветов, что кажется, будто чай вобрал в себя весь мир, правда?

Она протянула мне чашку. Я взяла ее обеими руками, подула и, прихлебывая, сделала глоток. Ёнчхун, прислонившись к столешнице и закрыв глаза, спросила:

– Ну как?

Я немного наклонила голову, сделала еще пару глотков и осторожно сказала:

– Никак. То есть… безвкусно.

– Долгое время жители нашей деревни верили, что эта безымянная трава впитывает в себя все ароматы и краски мира, из-за чего в итоге становится безвкусной. Если взять слишком много, останешься ни с чем. Ты пьешь нечто, что является всем и одновременно ничем.

– Всем и ничем.

Пока я размышляла над словами Ёнчхун, дверь резко распахнулась, грозясь слететь с петель. Затем по деревянному полу застучали каблуки, и в окне кухни возникла голова Вончжу. Одна из длинных игл в ее косах выскочила и со звоном упала на столешницу. Бабушка воткнула ее обратно в волосы, задрала на голову солнцезащитные очки и резко произнесла:

– Так. Ну что, бродяжка бездомная, готова платить за аренду?

– Аренду?

Вончжу покосилась на Ёнчхун и тяжело вздохнула:

– Ван Ёнчхун, снова притворяешься добренькой, оставляя грязную работу мне? – бабушка фыркнула и продолжила. – Раз живешь здесь, значит, должна работать и платить за землю и дом!

– Но это же дом Ким Мёнхи.

– Да. Дом, где жила Ким Мёнхи, – это дом Ким Мёнхи. Дом, где живет Ван Ёнчхун, – это дом Ван Ёнчхун, а дом, где живет О Кильчжа, – это дом О Кильчжа.

– Простите, что?

– Людям извне приходится все так долго объяснять… Здесь в Кучжольчхори домами и землей владеет только род Син. А я – последняя его живая представительница. Так что платить аренду ты должна мне, понятно?

Ёнчхун, не открывая глаз, едва заметно кивнула, словно соглашаясь. И тут меня осенило, почему Вончжу произвела на меня впечатление благородного, богатого человека. С головы до ног она была одета в люксовые бренды: на шее дорогой шелковый шарф с огромной буквой «Н», солнечные очки с логотипом Chanel, тяжелые серьги с драгоценными камнями свисали с мочек ушей, покачиваясь при каждом кивке, а на запястье блестели часы Rolex.

– Деньги я трачу не только на себя, а еще и процветающее ателье держу. А на что они такой лентяйке, как ты!

– Но… чем я вообще могу заниматься в этой деревне…

Бар, кафе, магазин, компьютерный клуб, кинотеатр, кол-центр, сортировочный пункт на складе, раздача листовок в костюме маскота, курьер. В городе я бралась за любую работу, позволявшую обменивать время на деньги. Но все это было в городе. Но здесь, на морском побережье, я не представляла, чем могу заниматься, и только мямлила, пока Ёнчхун наконец не приоткрыла глаза:

– Люди везде живут одинаково. Так почему здесь должно быть что-то иначе? Когда я тебя нашла, то очень удивилась, ведь Мёнхи тоже работала курьером Кучжольчхори.

– Что?

– Мы слишком выделяемся, сама видишь. Нам нужна была помощь обычных людей, таких как Мёнхи. Она часто ездила в город за покупками. С появлением службы доставки стало проще: нужно было лишь забирать посылки около тоннеля и развозить по домам.

– Такое впечатление, будто Мёнхи всю жизнь только доставкой и занималась, – съязвила Вончжу, но Ёнчхун спокойно пояснила:

– Хоть вывески здесь и нет, но первый этаж дома она превратила в своего рода кафе. Бабушки после пробежки каждое утро приходили сюда выпить чай из безымянной травы. А когда мы были заняты в полях или море, Мёнхи сама его развозила в термосе.

– Похоже на центр поручений.

– Звучит слишком уныло. Мы в деревне называли это по-другому.

– И как?

– Комната встреч. Мёнхи ходила по Кучжольчхори, встречалась с людьми, развозила вещи, приносила чай. А если в деревне случалось что-то интересное, все собирались здесь, на первом этаже, поболтать. Отсюда и название.

– Комната встреч, где продают и развозят безвкусный чай…

– Не безвкусный, а безымянный.

– Ах, да. Безымянный чай. Безвкусный, безымянный чай.

– Не спеши. Когда тело восстановится, тогда и будешь потихоньку…

– Вот опять Ёнчхун говорит не то, что думает. Чтобы платить за аренду, начинать надо прямо сейчас!

– Но ведь она только приехала, дай ей…

– Ёнчхун, Боже мой, как ты раздражаешь! Притаранила охапку безымянной травы и снова строишь из себя святую. Людям нужно работать, чтобы выжить, так что прекращай болтать!

– Но нельзя же ее заставлять!

Новая драка двух китов. А у меня, никчемной креветки, которую покупают ради маринованных морепродуктов, никак не получалось вклиниться. В конце концов я подняла руку и закричала:

– Ладно! Я согласна работать в этой ваше Комнате встреч. Только… мне точно хватит денег на оплату аренды? Просто в городе я работала в доставке и все равно жила впроголодь. Я не то чтобы хочу заработать миллионы, но… если вдруг вернусь в город, было бы неплохо иметь какую-то сумму на первое время.

– Только идиот не сможет заработать на аренду в Кучжольчхори. И вообще, сейчас такие времена, что даже владельцы крупных компаний не оставляют детям наследство, а тебе, видите ли, тяжело продолжить дело матери! Мы тебя тут от смерти спасли, на ноги поставили, кормим три раза в день, а ты еще и условия ставишь. Деньги ей подавай! Ай-ай-ай!

Не в силах выносить резкие слова бабушки, Ёнчхун крепко зажала ей рот рукой. Вончжу забилась, но Ёнчхун даже не дрогнула, а затем потащила ее к выходу.

– Спокойно. Не обращай внимания на то, что сказала Вончжу. Торопиться вовсе не нужно.

Я долго смотрела вслед двум крепким старушкам, которые, по-дружески препираясь, протискивались через узкую дверь, и тихо, чтобы никто не услышал, прошептала себе под нос:

– Но… если уж и пить, то лучше что-нибудь вкусное, разве нет? Такой чай, у которого хотя бы название есть.

Мысли, которые при обычных обстоятельствах даже не пришли бы мне в голову, тихо расползались, словно пар над чашкой.

Интерлюдия

– Интересно, если бы мы, как обычные люди, с возрастом слабели и горбились… было бы нам легче?

Ёнчхун крепче сжала руль, и мышцы на ее руках вздулись еще сильнее.

– То, что мы становимся только сильнее, шире и выше, не дает нам узнать, что значит «сломаться». И это грустно. Будто кто-то постоянно отматывает часы назад. – Кильчжа тихим сдавленным голосом продолжила: – Будь мы мужчинами, нам бы сказали, что мы рождены стать особенными. Ездили бы в город, да что там – за границу, выступали по телевизору. Наши особенности стали бы предметом гордости, не поводом грустить. Печально, что мы родились женщинами, которым стыдно сделать шаг за пределы деревни.

Ёнчхун мельком взглянула через зеркало на заднее сиденье, где бледной тенью лежала исхудавшая, почти мертвая Хаго.

– А я вот думаю, что, хотя бы то, что мы можем защитить умирающую деревню, не прося ни у кого помощи, – это уже большая удача, – перебила подругу сидевшая за водителем Вончжу, снова надевая солнцезащитные очки, которые она, будто назло, носила, даже когда машина проезжала через туннель.

– Что там защищать. Местные все как один: суетятся, пока сил полным-полно, а потом – бац! – и умирают, даже не попрощавшись. Проклятье какое-то.

Кильчжа, сидевшая рядом и держащая голову Хаго у себя на коленях, погладила ее по коротким волосам, словно пытаясь унять раздражение Вончжу.

Машина долго ехала вперед и наконец приблизилась к концу туннеля. В кромешной ночной тьме слабый свет, разливавшийся над Кучжольчхори, мерцал впереди, словно звезда. Ёнчхун чуть прибавила скорость. Вончжу откинула голову назад и недовольно проворчала:

– Ненавижу, когда ты гоняешь! Пожалуйста, сбавь скорость!

Но Ёнчхун только сильнее вдавила педаль газа.

* * *

День 7.

Это была сплошная ложь.

Ёнчхун, которая говорила, что спешить совершенно некуда, на следующее же утро ровно в семь утра в сопровождении бабушек из команды по бегу Кучжольчхори ворвалась на первый этаж и начала совещание на тему «Открытие Комнаты встреч». В этот раз я уже не могла просто зарыться головой в подушку и сделать вид, что ничего не слышу. С растрепанными, похожими на птичье гнездо волосами спустилась и села рядом. Разумеется, я даже рта открыть не могла, и дату открытия выбрали без моего участия. Через семь дней.

– Но почему именно через неделю?

– Тебе нужно потренироваться заваривать безымянный чай. А еще выучить местность, чтобы развозить заказы. Но самое главное – поздравительный цветочный венок. С ним очень много возни.

– Что сложного в заваривании чая: обжарить листья и залить горячей водой. А насчет доставки, вы сами сказали, что нужно привозить то, что закажут люди. Поздравительный венок из-за такого пустяка – это уж слишком, по-моему…

– Ладно, раз все вопросы решены, давайте заканчивать совещание и начинать новый день!

И хоть они назвали это совещанием, никто даже не подумал ответить на мои вопросы. Бабушки сладко потянулись, будто им стало легче после принятия важного решения, вскочили, сделали легкую разминку и, бодро толкнув входную дверь, убежали по своим делам.

День 6.

Я вытащила пылесос – длинный и тяжелый, как травоядный динозавр. Он ужасно шумел, но отвратительно работал, поэтому передвигаться по дому приходилось очень медленно, смакуя каждый угол. Старая мебель и разные вещи были покрыты пылью. Человека уже нет, а то, чем он пользовался, стоит на своих местах. Пылесос втягивал скопившуюся пыль.

Меня давно мучило любопытство, и я открыла боковую дверь в углу кабинета. Она не была заперта, но будто приросла к стене. Стоило приложить усилие, как потянуло затхлостью. Внутри оказалась небольшая кладовка с расставленными вдоль стен высокими металлическими шкафчиками и одинокой тумбочкой в центре. На ней лежал большой прозрачный пластиковый пакет с лекарствами Ким Мёнхи. Упаковки были разделены на утро, обед и вечер, а в каждой – россыпь таблеток разных размеров, цветов и форм. Я высыпала одну порцию на ладонь. Лекарства, которые нужно принимать, чтобы жить, но их было столько, что можно было подавиться и умереть.

Открыв несколько ящиков, я обнаружила там счета, новые канцелярские принадлежности и старые непонятные вещи, а в самом глубоком – толстую тетрадь. Дневник с редкими записями. Я открыла его на случайной странице.

«Выйдя из больницы, я направилась в итальянский ресторан. Может, потому что давно не выбиралась в город или потому что хотела выглядеть, будто не произошло ничего страшного, но я все время улыбалась. Неужели я наконец смогу избавиться от бремени, что несла так долго?»

Похоже, запись была сделана относительно недавно. Ким Мёнхи одна поехала в больницу, чтобы услышать результаты обследования и узнать, что у нее осталось мало времени. Потом она зашла в итальянский ресторан, заказала сливочную пасту и содовую, набила рот и несколько минут медленно, тщательно жевала.

Мне одновременно хотелось и продолжать читать, и убрать дневник подальше. Я боялась, что, несколько страниц заставят меня понять ее и даже простить.

– «Бремя, которое я несла так долго»… Это ведь она не про меня, да? Ни разу не позвонила, а тут пишет такое.

Бормоча себе под нос, я вернулась к чтению. Не могла остановиться, хотя осознавала, что никогда не смогу понять ее по-настоящему, да и она объясниться уже не сможет. Я раз за разом пыталась закрыть дневник, но в итоге уселась в углу кладовки и внимательно прочитала каждую страницу. Специально выискала слова, в которых хоть чуть-чуть угадывался намек на меня – «вина», «тяжесть», «печаль». Вместо них я мысленно подставляла свое имя. Будто это служило доказательством моего существования. Пусть потерянное время не вернуть, но я продолжала листать страницы дневника.

Слишком жирная, но почему-то любимая паста, поход в караоке, возвращение в Кучжольчхори и синий морской простор, маленькие бытовые заметки о безымянном чае и гостях – все было записано в таких мельчайших подробностях, что я словно видела мир ее глазами. Неужели Ким Мёнхи верила, что описанные с подобной одержимостью моменты из ее жизни сохранятся даже после ее смерти.

Записи обрываются, не достигнув и середины тетради. Перелистывая пустые страницы, я вдруг спросила себя: а чего я, собственно, ожидала? Хотела ли я найти упоминания о том, что она скучала? Что у нее были причины, по которым она не могла забрать меня? Не найдя ни одного ответа на погребенные в глубине души вопросы, я закрыла дневник. Поставила пылесос на место и снова вернулась в кладовку. Свой заранее собранный «тревожный» рюкзак, который держала наготове для побега, я поставила под тумбочку. С силой захлопнула дверь, которая плохо закрывалась из-за разболтавшихся петель.

День 5.

Я поднималась по тропинке за домом – той самой, по которой блуждала каждую ночь, потому что делать это днем стеснялась. Следом увязался откуда-то взявшийся и весь облепленный колючками Дукхон.

Безымянная трава, как и говорила бабушка, росла повсюду в Кучжольчхори. В узких щелях между каменными оградами и камнями, в трещинах цементного пола, на солнце и в тени.

Достигнув вершины холма, я увидела целое поле безымянной травы, которая доходила мне до пояса. Летний морской бриз создавал на ней рябь, растения терлись друг о друга и шумели, как волны. Я села на принесенный пустой мешок и долго рассматривала этот пейзаж. Разные цвета и ароматы, сливающиеся воедино.

– Дукхон, если существует рай, куда можно попасть живым, это он? Может, поэтому госпожа Ким Мёнхи смогла забыть про меня и жить здесь?

Пес, словно поняв мои слова, медленно вильнул хвостом. Я набрала полный мешок безымянной травы и вернулась в дом.

День 4.

В выдвижном ящике на кухне я нашла блокнот с рецептами госпожи Ким Мёнхи. Там подробно описывалось, как обращаться с безымянной травой.

«Вкус исчезнет почти полностью, если высушить ее до хруста на солнце Кучжольчхори. Чем безвкуснее безымянная трава, тем глубже медитация».

Чем безвкуснее, тем глубже медитация. Это звучало настолько же логично, насколько и нелепо – впрочем, как все, что касалось Кучжольчхори. Я расстелила во дворе циновку и разложила на ней собранную траву. Отделила стебли от листьев, разложила по бамбуковым корзинам и нашла место, где можно было бы их как следует высушить.

Ближе к вечеру высыпала хрустящие листья на сковороду и обжарила на медленном огне. Каждый раз, переворачивая их деревянной лопаткой, я чувствовала новый аромат: то свежего теплого тофу, то акации, то чего-то цитрусового. Горсть хорошо обжаренной травы я положила в небольшой бумажный пакет и поставила на стол. Казалось, на первом этаже дома смешались все запахи мира.

Я насыпала в чашку чайных листьев и залила кипятком. Дала немного остыть и сделала глоток.

– Бр-р, какая гадость. Точно гадость. И зачем это пьют.

День 3.

Я совсем забыла о мотоцикле. Знала, что за домом есть гараж, но ни разу туда не заглядывала. Мне представлялось, что все мотоциклы для доставки одинаковые, а мысль о том, что снова придется заниматься развозом товаров, хотя я вроде как сама согласилась, вызывала уныние. Я слишком хорошо представляла, что меня ждет. В Кучжольчхори не было никого, кто справился бы с подобной работой лучше меня, возможно, даже покойная Ким Мёнхи. Однако воспоминания о прежней жизни навевали тоску.

Иногда я думала, как было бы здорово порвать с прошлым и начать все заново, словно нажать кнопку «сброс» на телефоне. А уж мысль о том, что биологическая мать, Ким Мёнхи, которую я считала давно умершей, скорее всего, тоже ездила на мотоцикле и доставляла заказы только в другом месте… вызывала странное беспокойство. Я достала из шкафчика изумрудно-зеленый термос и желтую воронку. Насыпала туда чайных листьев и залила кипятком. Плотно закрыла крышку и перекинула кожаный ремешок через плечо.

– Пускай Ёнчхун попробует, а заодно проедусь по деревне.

Стоило мне выйти, как Дукхон радостно побежал впереди, ведя меня к гаражу. Я распахнула тяжелые двери, чувствуя исходящее от термоса тепло, но от неожиданности выронила его.

– Ха… «Харлей», «Харлей-Дэвидсон Фэтбой!»

Мотоцикл моей мечты. Я подняла испачканный термос, прижала его к груди и, словно в трансе, вошла в гараж. Мотоцикл выглядел как разъяренный бык, готовый в любой момент проломить стену. Стальная махина сияла золотом в лучах вечернего солнца. Четкие прямые линии гармонично сочетались с изящными изгибами, создавая ощущение величественности и силы. Я даже не смела коснуться его, только ходила кругами и завороженно разглядывала.

– Неужели она использовала этот великолепный мотоцикл для доставки?

Я понадеялась, что нет. Однако безвкусные наклейки «Экспресс-доставка» по бокам и сзади, а также номер телефона Ким Мёнхи говорили сами за себя. Мой мотоцикл мечты был обычной рабочей лошадкой. Мне стало грустно, захотелось немедленно перед ним извиниться, но в то же время странно тепло – будто общее прошлое могло нас сблизить. Я аккуратно поставила термос в специальный отсек за сиденьем.

– Прошу прощения за беспокойство.

Я взобралась на мотоцикл и завела его. Р-р-р. Низкий, угрожающий рев заполнил гараж, отдаваясь вибрацией во всем теле. Сердце забилось чаще. Как и в тот самый раз, когда я после получения прав впервые завела мотор, нервозность и восторг накрыли одновременно.

Я слезла с мотоцикла, выбрала один из шлемов, вывешенных на стене гаража. Он был весь в наклейках «Срочная доставка», но я сразу его узнала. Дорогая и безумно популярная среди байкеров модель. Шлем сел идеально, как хрустальная туфелька Золушки.

– Забавно. У нас с Ким Мёнхи даже размер головы один?

Подняв обе руки, я крепко схватилась за модифицированный в культовом дизайне «Харлей-Дэвидсон» руль «эйпхенгер». Думала, будет неудобно, но, к моему удивлению, оказалось, наоборот. Стоило потянуть рычаг акселератора на правом руле, как двигатель взревел. Словно дикий зверь на выносливых задних лапах, мотоцикл рванул вперед. Коротконогий Дукхон некоторое время пытался бежать следом, но остановился у ворот и проводил меня громким лаем. Я помахал ему рукой:

– Сгоняю на доставку и вернусь!

Мотоцикл выехал из гаража и мягко заскользил по дороге. Я набрала скорость, подставляя ветру подмышки. Между поднятыми руками, словно в раме, тянулось синее море Кучжольчхори.

– Хаго!

Услышав, как меня зовут, я плавно остановилась. На другой стороне улицы стоял Сокчэ. Он крепко держал за руку ребенка и лучезарно улыбался.

– Куда едете?

– Хочу попросить Ёнчхун попробовать чай.

– Безымянный?

– Да, тот самый, безымянный.

– Если проголодаетесь, заходите к нам. О, это моя дочка. Чон Таун. Таун, поздоровайся.

Пиюн-пиюн. Из телефона девочки лились всевозможные пронзительные звуки. Таун взглянула на меня своими большими, как у отца, круглыми глазами, будто оценивая, и сразу снова уставилась в экран. Она чуть наклонилась в сторону Сокчэ и еле заметно кивнула.

– Таун, поздоровайся как следует.

– Все нормально. Кстати, с тех пор, как я переехала в Кучжольчхори, я ни разу не видела вашу жену. Она где-то далеко живет?

– А, ну… – пока Сокчэ мялся, Таун щебетнула, как пташка:

– У меня нет мамы. Папа – это папа, и папа – это мама.

Сокчэ неловко улыбнулся и потрепал дочь по голове.

Я ойкнула. Лишь сейчас вспомнила: в детстве самым ненавистным для меня вопросом был именно этот – тот самый, который я сейчас задала Таун. Люди постоянно спрашивали: «Где твоя мама? А чем занимается папа?», не понимая, как, казалось бы, безобидные вопросы могут тихо, но верно, расшатать человека.

– Извините. Мне не стоило об этом спрашивать.

Сокчэ лишь махнул рукой, но Таун вновь посмотрела на меня своими огромными блестящими глазами и сказала:

– Мой папа замечательный. Он в два раза круче остальных. Поэтому я не грущу.

– А моя дочка, которая делает меня вдвое круче, в десять раз круче.

– Круче и сильнее бабушек Кильчжа и Ёнчхун?

– Конечно, – Таун громко рассмеялась. Словно и правда стала героем, получившим сверхсилы, она начала бегать вокруг отца. Сокчэ подмигнул мне и громко, с напором произнес:

– Ну что, силачка Чон Таун! Передай тете Хаго суперультра-премиальный привет!

Покрасневшая Таун посмотрела на меня, а ее глаза заблестели еще ярче. Топая своими маленькими ножками, она подбежала ко мне, широко раскинула руки и обняла. Твердая круглая голова врезалась мне в живот, как тяжелый шар для боулинга. Это была радость, от которой перехватывало дыхание.

– Очень-очень приятно с вами познакомиться, тетя.

Я прибавила скорость и вскоре добралась до подножия горы Нынмансан, где находился стадион. Рядом с ним стоял огромный сельский центр с двором, размером со школьную площадку. Дом бабушки Ёнчхун стоял почти вплотную, всего через один забор, поэтому казался скорее пристройкой.

– Теперь понятно, кто староста деревни.

Я припарковала мотоцикл с краю двора и взяла термос. Входная дверь была распахнута настежь. Будто кто-то только что вышел и не успел ее закрыть.

– Ёнчхун! Это я, Хаго!

Тишина.

– Вы дома? – позвала я чуть громче, но ответом мне была гробовая тишина. Может, спит и не слышит. Я аккуратно сняла обувь, ровно поставила у входа и вошла в дом.

– Бабушка Ёнчхун?

Я столкнулась с ней в самой середине гостиной. Точнее… ее гигантское, бронзовое, сияющее изображение, увеличенное до абсурдных размеров. Дом с высокими потолками напоминал европейский особняк. На одной стене висела огромная фотография: улыбающаяся Ёнчхун лет на 10 моложе, в коротеньких шортах и топе, прикрывающем только грудь. Слишком идеальные зубы и нарочито ровная осанка.

Справа была еще одна Ёнчхун. И слева тоже. Везде одна Ёнчхун. Рядом с большим фото висело бесчисленное количество других снимков, на которых бабушка была одна или с кем-то. Никаких свадебных фотографий ее взрослых детей или студийных снимков внуков. Это было похоже на…

– Музей Ван Ёнчхун, вот что это такое. Ха-ха-ха!

Я подпрыгнула от испуга. Ёнчхун уже стояла у меня за спиной и хохотала. Многочисленные ее изображение создавали эффект, будто меня окружили десятки копий бабушки. Закружилась голова. Я осторожно поставила термос на загроможденный деревянный стол, где вперемешку лежали молотки и пилы.

– Хочешь, проведу экскурсию по дому?

– Думаю, одной гостиной более чем достаточно.

– А-ха-ха! Ты права. Этого более чем достаточно.

Однако, несмотря на мои протесты, Ёнчхун все равно показала мне каждую комнату. Как в музее или выставочном зале, на дверях висели таблички. В «Комнате славы» вдоль всех четырех стен красовались изготовленные на заказ деревянные витрины, заваленные наградами, грамотами, благодарностями, медалями, сертификатами и кубками. Но места уже не хватало: кубки с недавних спортивных соревнований просто стояли на полу. В «Комнате силы» размещались тренажеры для силовых и кардиотренировок, а на одной из стен демонстрировалась спортивная экипировка разных эпох, ее Ёнчхун собирала десятилетиями.

– Комната славы, Комната силы, Комната воспоминаний… А почему спальня просто спальня?

– Разве главная спальня не может быть просто спальней? Что, по-твоему, звучит не круто? – она игриво улыбнулась и открыла дверь.

– Это что такое?

– Как что. Моя кровать и украшения интерьера.

Внутри, несмотря на то что это была комната, на полу лежала влажная земля. Огромные цветочные горшки с разными видами лиственных растений заполняли пространство, превращая его в маленькие джунгли. А посреди комнаты стоял деревянный гроб с открытой крышкой. А в нем лежали подушка и слегка потрепанное одеяло, что наводило на мысль, что там Ёнчхун и спала.

– Вы… вы правда спите прямо в нем?

– Ну а как! И после смерти, и при жизни спать в красивом, достойном месте – разве это не великолепно?

Облака разошлись, и сквозь стеклянное окно в потолке заструился солнечный свет, мягко падая на гроб.

– Если будешь ко мне хорошо относиться, я и тебе сделаю такой же гроб из черного ореха. Другие бабушки могут о таком только мечтать. Ну? Станешь ко мне чуть добрее?

– Нет.

– Почему? Не хочешь быть хорошей девочкой? А я ведь очень щедрая и простая бабушка. Достаточно принести мне чашечку чая, как ты сделала сегодня, и я выделю тебя среди всех остальных жителей деревни. Закажу дорогой черный орех, сниму мерки… Кстати! Этим можем заняться прямо сейчас!

Я почувствовала, что еще немного, и она действительно начнет сколачивать мне гроб. Нужно срочно сменить тему. Хотя еще совсем недавно я хотела умереть, считала, что должна… но почему-то именно сейчас, после подобного предложения, мне захотелось отложить свой переход в загробный мир и прожить как можно дольше.

– Вот. Попробуйте чай. Вы же говорили, важно, чтобы он был безвкусным.

Ёнчхун открыла термос, напрягая мышцы рук, и налила в крышку немного чая.

– Вкусно.

– Значит, получилось?

– Нет. Ты же сама сказала, чай должен быть безвкусным. Абсолютно.

– Я высушила листья на солнце, прожарила – все сделала, как вы. И даже посмотрела записи Ким Мёнхи.

– Все равно вкусно. Это провал.

Я уныло посмотрела на термос и опустила голову. Кто бы мог подумать, что приготовить безвкусный чай еще сложнее, чем вкусный. Ёнчхун издала свой характерный веселый смешок и похлопала меня по плечу.

– Не переживай. В следующий раз сделаешь его совсем-совсем безвкусным! Ха-ха-ха!

День 2.

– Зачем ехать в город за макколи[9]? Сходи в магазин Покча. У нее, правда, продается только то, что она сама любит, но там есть практически все.

Я спросила у старейшины Ёнчхун, как добраться до уездного центра, но она отправила меня в магазин Покча. Сказала: повернуться спиной к сельскому центру и идти по лесной тропинке, пока не наткнусь на бревенчатый домик. Оказалось, за одну бутылку безымянного чая можно получить целый ящик макколи, так что я наполнила термос доверху.

Я неплохо ориентируюсь на местности, поэтому и дорогу, которую описала Ёнчхун, нашла без труда. Стоило свернуть на незаасфальтированную грунтовку, как мотоцикл стал трястись и громко грохотать. Я покрепче ухватилась за руль, выровняла его и сбавила скорость. Вдалеке показался маленький домик из бревен. А перед ним кто-то стоял и приветственно махал рукой. Шум двигателя заглушал голос, но мне показалось, что обращаются ко мне.

Дождя не было уже несколько дней, но земля вокруг оказалась влажной. Стоило остановиться, как колеса увязли, прокручиваясь вхолостую и разбрасывая во все стороны грязь. Пока я боролась с упрямым мотоциклом, небо внезапно заволокло тучами и стало темно, как ночью. В любой момент мог хлынуть ливень.

Неизвестная фигура все еще манила меня рукой. Тучи сгущались. Из-за недостатка света силуэт то казался очень далеким, то будто стоял почти вплотную. Несмотря на жару и влажность, у меня по спине пробежали мурашки, а волосы встали дыбом. Внутри поднималось дурное предчувствие. Ноги увязали в грязи, и стоять прямо становилось все труднее.

Тем временем фигура постепенно приближалась. Мне хотелось расплакаться. От напряжения дрожали руки, и я не могла нормально завести двигатель. С бешено колотящимся сердцем я обернулась.

На расстоянии вытянутой руки передо мной стояла пожилая женщина. Невысокая – сантиметров 150, – но крепкая и жилистая. Несомненно, уроженка Кучжольчхори.

Но было кое-что странное. Вокруг меня – следы от ботинок и шин мотоцикла, комья грязи, а на той грязной тропинке, откуда пришла бабушка, не осталось ни одного следа. Она ступала по жиже так, будто шла по воздуху.

– Призрак?

У меня подкосились ноги, и я шлепнулась на землю. Влага медленно пропитывала штаны. Тем временем это бестелесное существо подошло почти вплотную. Я крепко зажмурилась и снова начала молиться:

– Бог, кем бы ты ни был… Отныне я буду жить с чистой совестью. Только прогони этого призрака.

– Я Кым Покча, владелица магазина. В этом году мне исполнится 93. Я, конечно, самая старшая в Кучжольчхори, но еще не умерла. Так что призраком не стала. Не бойся.

Я приоткрыла глаза. Бабушка Покча специально поставила ногу в грязь, и на земле остался четкий глубокий след. Затем она широко и слишком тепло для призрака улыбнулась.

– Я услышала мотоцикл. Подумала: «О, это, наверное, Мёнхи приехала», обрадовалась и вышла встретить. Эх, старость. Все забываю, что Мёнхи давно умерла.

Несколько упавших капель превратились в настоящий ливень. Земля, деревья, трава – все промокло за считаные секунды. В воздухе витал аромат пропитанного дождем леса, прохладный и густой. Настоящий летний ливень, который не предскажут никакие прогнозы погоды.

Я прикрыла лоб рукой и достала термос. Покча кивком указала на лавку перед магазином и легкой походкой, не оставляя следов, зашла внутрь. Вернулась спустя минуту, держа в руках цветастые штаны, в которые я переоделась прямо на лавке. Рассчитанные на маленькую бабушку штаны на мне выглядели как бриджи.

Покча снова проскользнула в магазин и вернулась с подносом, на котором стояли коробка печенья, стеклянная банка сахара и чашки.

– Ты ведь за макколи приехала, да? Сначала выпей со мной чаю. Как дождь закончится, тогда возьмешь.

– Откуда вы…

Неужели человек, проживший в Кучжольчхори до 93 лет, открывает в себе дар предвидения. Я ждала, когда Покча ответит.

– Да что тут такого-то.

Она пожала плечами и открыла термос, из которого повалил пар. Аромат безымянного чая растекся по влажному лесу. Я погрузилась в раздумья, гадая, привыкну ли когда-нибудь к странностям Кучжольчхори, перестанут ли происходящие здесь события казаться мне необычными, как вдруг бабушка взяла в руку банку сахара и сказала:

– Ёнчхун мне написала. А как бы я еще узнала.

На ее морщинистом лице появилась игривая улыбка. Покча поднесла чашку к носу, вдохнула аромат и без малейшего колебания высыпала туда огромное количество сахара. Бульк-бульк. Пара размашистых движений длинной чайной ложкой. Но половина кристаллов так и не растворилась, продолжая кружиться на дне. Покча сделала глоток.

– Вы всегда кладете так много сахара?

– А ты что, безвкусный чай любишь?

– Не то чтобы люблю… Просто безвкусный чай, точнее, безымянный чай, вмещает вкус вселенной, поэтому становится безвкусным… ну так мне объяснила Ёнчхун.

– А я вот живу в самой сырой части деревни, но все равно дотянула почти до ста лет. Знаешь почему?

– Понятия не имею.

Покча взяла коробку печенья «Сабле». Сняла верхнюю упаковку, потянула за белый картонный вкладыш, и наружу показались золотистые кружки, аккуратно сложенные рядами. Она взяла одно печенье, откусила, прожевала и запила своим чудовищно сладким чаем.

– Ах! Как вкусно.

– Так в чем же секрет?

– Да простой он. Какие там вкусы вселенной… Секрет в том, чтобы не откладывать сладость на завтра. Те, кто бормочет «горькое полезно» или «горькое – самое вкусное», – все умирают от стресса раньше сроку. Ну как может жизнь быть приятной, если ешь безвкусную еду. Сколько же на свете дураков. Тц-тц-тц. Жизнь должна быть сладкой. Настолько, чтобы зубы сводило. Она у нас одна, поэтому каждый день должен быть самым сладким!

Я взяла протянутое печенье и откусила. Во рту разлился вкус масла. Хрустящее сабле медленно рассыпалось на крошки. Тем временем бабушка уже взяла последнее печенье, налила себе еще чаю и добавила сахар. Укус, глоток. Она выглядела самым счастливым человеком на свете. В этот момент дождь резко прекратился, словно его и не было. Собравшиеся на листьях капли тяжело падали в лужи.

– Жаль Мёнхи. Хотя кажется, будто разорванные связи легко восстановить, на самом деле это так же сложно, как победить смерть.

– Ну, по сути, она никогда и не была частью моей жизни.

– Никто в деревне не скажет, что она поступила правильно. Но если подумать, она прожила свою жизнь так, как могла. Пыталась быть счастливой. Разве можно ее за это осуждать.

– Я понимаю, но не могу принять ее выбор.

Покча задумчиво посмотрела на меня, а затем сделала большой глоток чая.

– Живи сладко.

– Простите?

– Я же говорила. Разве ожидание сделает слаще жизнь, полную горечи? Горькое надо выплевывать и есть сладкое. Тогда жизнь прилипнет к тебе, как растопленный сахар, и с ней не захочется расставаться.

Она поднялась, зашла в магазин и принесла новую коробку сабле. Достала одно печенье и протянула мне. Я широко разинула рот и проглотила его целиком. Плотное и сладкое печенье рассыпалось на языке. Немного свело зубы.

– Если я завтра умру, то буду бродить по свету призраком из-за того, что не успела доесть все сабле в магазине.

– И что же делать?

– Все просто. Не откладывать сегодняшнее сабле на завтра.

Взяв банку, я высыпала себе в чашку столько сахара, сколько и Покча. Глоток, глоток, глоток. Сладость, которую нельзя откладывать до завтра, падала на дно. Затем кусочек сабле, глоток безымянного сладкого чая.

– Ой.

– Ну как, круто?

– Ужасно сладко.

Покча рассмеялась. И я тоже. Не обращая внимание на крошки сабле и сахар, падающие, словно звезды, на цветастые штаны.

Интерлюдия

День 1.

– Я так и знала. Говорила же, что сбежит. Но никто меня тогда даже слушать не стал. Ясно как день: прихватила мотоцикл Мёнхи со всеми деньгами, что оставались дома, и удрала. С людьми без семьи всегда так, – сказала Вончжу, цокнув языком, и повернулась в сторону туннеля. Она видела, как Хаго, набрав скорость, въезжает внутрь на мотоцикле.

– Сказать Ёнчхун? Или притащить ее назад самой?

Немного подумав, Вончжу покачала головой.

– Да ну. Не мое дело. Просто домою машину.

Она окунула в густую пену премиум-губку и осторожно провела ею по оранжевому «Ламборгини Авентадор», который купила несколько месяцев назад. Вытянула руки, протерла спойлер и тщательно вычистила щели у боковых зеркал. Потом присела на корточки и до зеркального блеска натерла диски.

Спустя три часа, когда Вончжу любовалась сияющей на дневном солнце машиной, издалека снова послышался звук мотоцикла. У въезда в туннель появилась Хаго, на этот раз с вещами.

– Вот это да, не сбежала, значит.

Вончжу отряхнула полотенце, села за руль и завела двигатель. Широкая, словно крыло готовой взлететь в небо птицы, дверь «Ламборгини» плавно опустилась вниз и с щелчком закрылась. Взревел мотор.

А затем Вончжу поехала. Очень медленно, не превышая 30 километров в час.

– В деревнях гонять нельзя.