Шум с улицы доложил о прибытии бригады ремонтников. Гуров покинул главный зал и, миновав фойе, подошел к выходу. Через стекло двери виднелся припарковавшийся минивэн службы безопасности. Из машины вышли двое работников, один из которых говорил по сотовому, второй осматривал роликовый механизм, опускавший и поднимавший решетку. Зеленые комбинезоны с помочами делали мужчин похожими на Карлсона, особенно похож был тот, который что-то обсуждал по телефону, – коренастый, с круглым пузиком и носом-картошкой.

Лев Иванович показал удостоверение и поздоровался. Мастер, разглядывавший ролики, объяснил, что дистанционно поднять решетки непросто, поскольку возможен конфликт с механизмом реле, и дважды гонял полковника к щитку сделать снимки повреждений. После этого оба мастера еще четверть часа осматривали решетку и поднимающий ее механизм, проверяли возможность дистанционного управления. Под конец ремонтники попросили обесточить реле, словно сразу этого сделать нельзя было. Гуров старался не сердиться, утешая себя тем, что просто ничего не смыслит в ремонте систем безопасности, отчего действия рабочих кажутся ему абсурдными.

Увы, никого другого отправить фотографировать пробитое пулей реле он не мог, ведь в кабинете был заперт труп Святского.

В любом случае Лев Иванович потерял немало времени, которое хотел употребить на общение с подозреваемыми. С другой стороны, пробежки взад-вперед позволили ему поразмыслить над тем, где сейчас находится револьвер. Имелся некоторый шанс, что убийца не держит оружие при себе. Обычно грабитель, оказавшись в подобной ситуации, прячет похищенное, чтобы не попасться с поличным при обыске на выходе. То есть убийца Святского, скорее всего, припрятал наган где-то в галерее и планирует забрать оружие при повторном визите.

Проблема в том, что из любого правила случаются исключения, особенно если грабитель неопытен или слишком много принял для храбрости, как в той песенке «Раз пошли на дело, выпить захотелось!» Этот факт смущал полковника, подозревавшего, что ему предстоит иметь дело с неопытным грабителем, вдобавок находящимся в сильном стрессе из-за того, что ради револьвера пришлось пойти на убийство. Иными словами, грабитель, которого предстоит вычислить Гурову, запросто может держать оружие при себе, спрятав под одеждой. Скажем, под худи. Шансы пятьдесят на пятьдесят.

Вернувшись в главный зал, Лев Иванович обнаружил, что стихийно сложившиеся «двойки» еще не распались, более того, в каждой паре люди оживленно что-то обсуждали. Алекс не преминул вернуться к Ольге, они с серьезными лицами шушукались, издавая свистящие звуки. Замкнутая Елена молчаливо и внимательно слушала Ирину Васильевну, говорившую очень тихо, но четко, с отличной дикцией, без свиста. Молодежь переходила от картины к картине; парень не всегда следил за громкостью, он блистал своей эрудицией, стараясь произвести впечатление на девушку. Около одного произведения эта парочка задержалась.

Если прежде Полина скользила по полотнам отсутствующим взглядом, то сейчас ее глаза неторопливо ощупывали картину, а лицо преобразилось, мышцы на скулах напряглись. От кудрявого метаморфозы Полины тоже не укрылись, он сообразил, что наконец-то обнаружил произведение, которое ей глубоко интересно, вызывает бурную реакцию. Павел воодушевленно рассказывал о полотне, изображавшем обнаженную молодую женщину в причудливой позе, позади которой высилось каменное изваяние. Картина висела в главном зале, значит, ее автор – Гоген, но и без этого безошибочно узнавался стиль художника и характерная таитянская тематика.

Павел взахлеб пересказывал маорийскую легенду о том, как некий бог по имени Оро пожелал создать на земле высшую породу людей, которым бы передал свои качества. Богоравные стали бы лучшими из лучших, привилегированной элитой. Но для размножения божеству требовалась земная женщина, превосходящая прочих полинезиек по красоте, грации и уму. Немало дней провел бог в странствиях по бесчисленным атоллам, рассеянным в океане, и повидал множество неописуемых красавиц, но остался безразличен к ним, пока не достиг острова Бора-Бора, где встретил несравненную Вайраумати и лишился дара речи от ее внешности. От союза Оро и Вайраумати произошла народность ареои.

Три плана картины раскрывают три сюжетные линии маорийского мифа. Каменный рельеф вдали символизирует акт любви между Оро и Вайраумати. Средний план занимает встреча красавицы с божеством; она пока не заметила его появления, но Оро уже здесь, он стоит за ее спиной, ошеломленный и плененный ею, не смея сделать шаг. Вайраумати ждет его, об этом повествует передний план, на котором показан стол с плодами – приглашение отужинать. И конечно, постеленное ложе любви, покрытое ярко-синей простыней с крупным узором, какие широко применялись в быту среди таитян.

– Она похожа на египетскую царицу, – проронила потрясенная Полина и неожиданно призналась: – Обожаю все египетское. У меня есть дома коллаж с пирамидами и статуэтка богини Бастет в облике кошки. А еще я татушку набила в виде египетского иероглифа.

Очарованная картиной девушка словно в полусне провела пальцами под ключицей.

– Гоген писал образ Вайраумати, специально подражая древнеегипетским папирусам, – разъяснял Павел.

Гуров присмотрелся к картине и понял, о чем говорит молодежь. Художник и впрямь показал девушку так, как рисовали супругу фараона на папирусах: лицо и ноги в профиль, плечи и грудь анфас. В итоге изображение наделяется торжественностью и нереальностью в контрасте с натуралистичными фруктами на столике. Получался плавный переход от мифического рельефа через «египетскую царицу» к бытовому натюрморту с папайей на тарелке.

Пользуясь шансом, кудрявый объяснял сексуальный контекст мифа об Оро. «Лови момент!» – всплыл в памяти Гурова девиз менеджера Дементьевой. Именно этим Павел сейчас и занимался, обнадеженный тем, что его новую знакомую потряс обжигающий эротизм картины Гогена.

Полина что-то задумчиво произнесла в ответ на нескончаемую болтовню кудрявого, но Лев Иванович этого уже не расслышал, так как отошел далеко, вдобавок его отвлекла Ольга. Она свистящим шепотом, но весьма энергично обсуждала с Алексом некий «инфоповод» и немедленно прервала разговор с появлением в зале полковника. Дементьева перепорхнула к Гурову и, выпятив нижнюю губу, спросила:

– Вы ведь сейчас общались со службой безопасности? Мне стоит к ним выйти? Я, конечно, не директор, но вдруг им нужен кто-то из руководства…

– Я спросил, они сказали, что уже на связи с вашим директором и остальных можно не беспокоить, – ответил Лев Иванович, не переставая удивляться гиперактивной мимике Ольги. Еще более его поражало то, что женщина оставалась привлекательной, несмотря на фантастическую подвижность лица, принимавшего порой невероятные гримаски.

– Должна вас поблагодарить за то, что настояли на ремонте охранной системы, – сощурившись, зашептала Дементьева с легким присвистыванием. – Я же прекрасно понимаю, что для вас было бы проще вызвать сварщика, чтобы разрезать решетки и быстрее пустить криминалистов на место преступления. Огромное вам спасибо! Замена решеток влетела бы галерее в копеечку.

– Могу представить, – осторожно ответил Гуров и зачем-то солгал: – Мной двигал корыстный расчет. Я знаю такие системы безопасности, эти решетки далеко не всегда удается срезать за полчаса. Иногда работа длится час, да и сварщика ждать пришлось бы дольше, чем сотрудников охранной фирмы. Так что по времени вышло бы то же на то же.

Ольга отступила на шаг, резко откинула назад голову и высокомерно улыбнулась. Доводы полковника звучали убедительно, однако внутренний камертон этой проницательной женщины безошибочно почувствовал фальшь.

– Ах да! Вы же «консультант по безопасности». – Дементьева напомнила Гурову его первую ложь и облизнулась.

«Мысли читает, ведьма! Менталист в юбке!» Гуров проклинал себя за болтливость и неумение виртуозно лгать, проигнорировав то, что Ольга вообще-то не в юбке, а в брюках.

– Если я спрошу, почему Олег вас пригласил, вы мне ответите правду?

Она опять сощурилась, Гуров послал ей незлобный, но строгий взгляд исподлобья и нехотя проговорил:

– Я бы ответил, но вы не посвящены в дела Святского, поэтому разглашение информации не принесет пользы, один вред.

– Ох, бросьте! «Дела Святского», – передразнила она, скривив носик. – Это у вас в уголовном розыске дела, а у Святского делишки. В конце концов, я должна знать, существует ли угроза для нашей коллекции. Нам ждать ограбления?

Полковник колебался недолго.

– Оно уже произошло. У Святского находился ценный предмет, за сохранность которого Олег Тимофеевич беспокоился, отчего пригласил меня для консультации. Мы договорились встретиться в воскресенье. Как видно, следовало встретиться днем или двумя раньше. Вор похитил этот предмет и в процессе ограбления убил вашего коллегу. Теперь грабителю возвращаться в галерею незачем.

Ольга слушала его, закусив мизинец, но стоило Гурову замолчать, как она тотчас собралась с мыслями.

– Похищенный предмет является собственностью галереи? – Дементьева оставалась менеджером при любых обстоятельствах, включая наводнение, землетрясение, извержение вулкана и падение астероида.

– Нет, он не имеет связи с фондами «Пост-Москвы» или фондами ваших донаторов.

Ольгу это не успокоило, скорее, разъярило. Гуров наконец-то увидел, как ее привлекательное лицо обезобразилось от гнева.

– Какого черта лысого он притащил свои ценности сюда и подверг галерею этому нападению? Идиот! – зашипела она проклятия в адрес художника, но довольно быстро взяла себя в руки и сложила губки бантиком. – Товарищ Гуров, вам огромное спасибо за откровенность. Мне нужно было это знать.

Она круто развернулась и упорхнула к Алексу, взволнованно засвистевшему: «Что случилось? Что он сказал?» Ольга принялась свистеть в ответ, ее слов полковник не разобрал.

* * *

Кто следующий? Непростой выбор. Ольга и Алекс шли первыми, здесь сомнений не возникало, поскольку они главные подозреваемые. Теперь же Гуров посчитал правильным допросить тучную даму, потому что она вызывает меньше всего подозрений, а значит, ее необходимо побыстрее отсеять.

– Ирина Васильевна, вы не против ответить на несколько вопросов?

– С удовольствием.

– Вы в состоянии? Если вам сейчас нехорошо… – Лев Иванович немного тревожился из-за ее возраста и лишнего веса, что послужило второй причиной, по которой требовалось провести допрос, не откладывая дела в долгий ящик.

– Благодарю за беспокойство, – ответила Павловская. – По правде, я гипертоник. Но сейчас со мной все в порядке. В полном порядке, правда. Допрос провести необходимо, я понимаю.

Они прошли в зал с «Красными виноградниками».

Ирина Васильевна Павловская назвала годом рождения 1971-й. Выглядела старше своих лет, почти на шестьдесят. Вместе с тем она обладала приятной внешностью. Широкое доброе лицо, увенчанное короной из копны волос медного цвета. Волосы завиты с легкой небрежностью, словно всклокочены, кажется, это прическа шегги. Брови редкие, описывают две маленькие округлые дуги. Большие круглые очки в бурой оправе на цепочке из крупных янтарного цвета бусин, а под стеклами – теплые внимательные глаза. Гусиные лапки в уголках этих глаз задраны высоко вверх, что придает лицу слегка комичное выражение, как если бы женщина намеревалась нанести макияж для выступления в театре кабуки, но, едва наложив подводку, бросила эту затею. Других морщин на лице почти нет, если не считать нескольких малозаметных вокруг небольшого рта.

Зато две глубокие борозды на шее кажутся жутковатыми шрамами после нападения маньяка, пытавшегося перерезать ей горло. Эти страшноватые морщины неумело скрывает плотно охватывающее шею массивное колье в этностиле из крупных эбеновых бусин, похожих на сушеные плоды или огромные семена каких-то экзотических растений. Ожерелье дополняют аналогичные по стилю серьги из кокосовых колечек, видимо продававшиеся в комплекте.

Дама носила стройнивший ее костюм для городских выходов: белый жакет в светло-шоколадную полоску с асимметричным запахом и застежкой на подвесные петли с крупными круглыми пуговицами цвета махагони, рукавами со светло-коричневыми хлястиками и двумя карманами с крупными клапанами спереди. Прямая белая юбка едва приоткрывала лодыжки.

Гуров не ошибся, когда мысленно повесил Павловской прозвище «училка». Ирина Васильевна, как выяснилось, много лет преподает географию в средней школе. В молодости, когда фигура позволяла, путешествовала по горам, не как альпинист, а в составе обычных турпоходов, пеших и конных. И эта страсть молодых лет в зрелом возрасте привела женщину к открытию постимпрессионизма. Точнее, сначала Павловская открыла для себя Поля Сезанна, когда узнала, что он написал десятки видов одной-единственной горы.

– Восемь десятков, вы только вдумайтесь! Восемьдесят видов на гору Сент-Виктуар! – с легкой экзальтацией объясняла полковнику происхождение своего интереса Ирина Васильевна. – Сезанн даже в ближайший карьер спускался, чтобы отыскать новый угол обзора на эту гору. Кстати, здесь, в этом самом зале, экспонируется одна из тех восьмидесяти работ. Вот она! Если у вас будет время, рассмотрите ее подробнее. Восхитительная вещь. Видите ли, у Сезанна была особая манера письма. Хотя, вернее сказать, у него была особая манера ви́дения окружающего мира.

Она проворно вынула смартфон, на котором хранились сотни закачанных ею из Сети репродукций Сезанна, включая все восемьдесят видов Сент-Виктуар. Гуров с удовольствием отметил, что служба в угрозыске сделала его наблюдательным наравне со знаменитым французским живописцем. Глаз полковника быстро разглядел, в чем заключалась примечательная манера Сезанна. Художник вписывал объекты в пространство, помещая их туда, подобно кусочкам мозаики. И гору Сент-Виктуар он облюбовал потому, что она визуально и впрямь казалась целенаправленно помещенной кем-то в окружающий ландшафт.

– Лишь потом ученые объяснили то, что раньше всех своим особым зрением увидел художник, – разглагольствовала Ирина Васильевна. – Геологи обнаружили, что эта гора являет собой отдельный массив в составе Альп. Пятьдесят миллионов лет назад Европа поднималась из-под морских вод, суша вздыбилась нагромождением утесов и каменных блоков, резко выпирающих из окружающих горных складок. Одним из таких блоков стал массив Сент-Виктуар.

– Поразительно! – прокомментировал Гуров, которому захотелось спросить, действительно ли почитательница искусства разбирается в геологии южной Франции, но затем он сообразил, что для преподавателя географии вряд ли представляют затруднение книги о формировании горных хребтов.

– Бывшие ученики узнали о моем интересе к Сезанну и решили меня поддержать, подарили мне на день рождения альбом с репродукциями постимпрессионистов, – завершила свой эмоциональный рассказ Павловская. – Я влюбилась в это направление живописи и так попала сюда, в галерею «Пост-Москва».

– Очень познавательно, Ирина Васильевна, – душевно поблагодарил полковник, широко улыбаясь. – Но давайте вернемся к событиям этого утра. Скажите, что вы видели и слышали, когда раздался выстрел?

– Я в этот момент сидела на стульчике перед картиной Гогена. – Тут женщина замялась, наверное, испытала неловкость от того, что превращает свидетельские показания в лекцию об искусстве. Учительница не стала называть картину, дабы не поддаться искушению, и начала говорить краткими фразами по существу дела. – Помню, стреляли один раз. Откуда раздался звук, я не поняла. Люди вокруг меня закричали и побежали в фойе, а я нет. Мне стало так страшно… К тому же я не знала, где стреляли… Словом, я испугалась и осталась сидеть на месте как вкопанная. Помню, заткнула уши. А потом, когда мимо меня прошли Алекс с той женщиной, Ольгой Борисовной, я все-таки собралась с духом и последовала за ними.

– Большое спасибо, вы ценный свидетель. Очень обстоятельно все изложили. Кто-то среди посетителей вызвал у вас подозрения? Или не совсем подозрения, а скорее показался странным, экстравагантным?

– Среди ценителей искусства, а уж тем более среди деятелей искусства так много экстравагантных людей… – начала она, заулыбавшись.

– Я имею в виду человека, который как бы не вписывался в окружение, словно был лишним в галерее, – пояснил полковник.

– Нет, простите, – огорчилась Павловская.

Лев Иванович рассчитывал, что она назовет хотя бы Полину Аверину. Он не мог избавиться от ощущения, что девушка равнодушна к живописи и сюда наведалась с утра пораньше, к самому открытию, с какими-то другими, скрытыми целями. Судя по всему, Ирина Васильевна считает визит этой девицы в «Пост-Москву» нормальным явлением. Что ж, Павловская – преподаватель и лучше разбирается в современной молодежи. Быть может, Аверина только Гурову, отставшему от жизни ретрограду, видится натурой, чуждой искусству, тогда как на самом деле является завсегдатаем всех художественных музеев и выставок столицы.

– Вы лично знали покойного?

– Нет. И то, что он художник, узнала только здесь от Ольги Борисовны. Она сказала, что его работы есть в одном из залов, но я их пока не успела посмотреть.

Гуров вспомнил, как Павловская на учительский лад называет остальных: «Сашенька», «Леночка», «Поля». И вдруг – торжественное «Ольга Борисовна». Да уж, от Дементьевой за километр пахнет боссом, женщина умеет добиться к себе почтительного отношения. Почему же в общении с ним, с Гуровым, она демократично представилась просто Ольгой? Хотела завязать непринужденный разговор и выведать, кого притащил в галерею Святский после недельного отсутствия?

– А с Ольгой Борисовной или кем-то еще из присутствующих вы знакомы? – на всякий случай, без особой надежды на успех, поинтересовался Гуров.

– Лично ни с кем, но вот Леночка… Елена Рябова мне известна по ее книгам. Она популяризатор искусства, пишет об истории живописи, и некоторые из ее работ я читала. В том числе самую первую, про живопись на космическую тематику, эта книга сейчас стала настоящим раритетом, если так можно выразиться.

– Елена Владимировна в порядке? Нельзя не заметить, что убийство Святского ее сильно потрясло.

– Она раздавлена, – со вздохом произнесла Павловская. – Мы все, признаться, потрясены, но не настолько. Она очень впечатлительная натура.

«Стало быть, с Еленой мне следует побеседовать поскорее, пока она в состоянии общаться», – решил Гуров.

Вопросы закончились, дальнейшая беседа ничего бы не принесла. Павловская на сто процентов именно та, кем ее считал полковник. Должно ли это насторожить? Быть может, она с виду настолько типична, потому что умело маскирует свою истинную природу. Хотя вряд ли. Подобными играми забавляются, наверное, иностранные шпионы, но никак не географички.

Неожиданно Гуров вспомнил, что не задал коронный вопрос. Спрашивать не хотелось, поскольку ответ Павловской грозил превратиться в еще одну лекцию по истории мировой живописи. И тем не менее, подчиняясь необъяснимому внутреннему повелению, Лев Иванович пошел на риск.

– Можете сказать, Ирина Васильевна, если не секрет, какая из картин вам понравилась здесь больше всего?

Она почему-то смутилась.

– Гоген… Сезанн, конечно… Разные работы.

Лекции не последовало, вместо нее наступило неловкое молчание. И опять этот Гоген! Причем влез на первое место перед любимцем Павловской, что само по себе удивительно. «Разные работы», без малейшего намека на конкретику. Странно, очень странно. Неужели ей есть что утаивать от полковника угрозыска? Или она стесняется честного ответа? Гуров вспомнил, как впервые увидел Ирину Васильевну сидящей перед полотном с обнаженными таитянками. Да, скорее всего, ей просто стыдно сознаться в своем интересе к жанру ню. Боится, что люди посмотрят на нее с осуждением, начнут упрекать: «Учительница, а разглядывает картины с голыми людьми! Экая безнравственность!»

Если учитывать, под каким прессингом сегодня находятся учителя, у которых общественность чуть ли не под микроскопом выискивает признаки «аморальности», то опасения Павловской вполне оправданны. Учительнице в силу неписаного морального кодекса ее профессии вообще не положено ходить по музеям, где есть картины и статуи, изображающие нагое тело. Сам Гуров так не считал, напротив, он осуждал ханжество и лицемерие. «Посмотрели бы эти умники на настоящую безнравственность!» – сердито подумал он, припоминая особо мерзкие случаи, с которыми приходилось сталкиваться при расследовании ряда дел. Затем поблагодарил Ирину Васильевну за уделенное время.

* * *

Писательница Елена Владимировна Рябова, отвечая на вопрос о возрасте, сказала, что ей тридцать шесть. Она не отличалась эффектной внешностью, как Дементьева, но по-своему была миловидна. Лицо немного прямоугольное, заостряющееся к маленькому, аккуратному подбородку. Высокий лоб, густые брови с красивым, аккуратным изломом, небольшая россыпь веснушек у переносицы, высокие скулы, толстоватая нижняя губа. Добавляла привлекательности подходившая женщине стрижка удлиненный каскад. Стрижка вытягивала и скругляла контур лица, благодаря чему оно не производило впечатления квадрата.

Длинную жилистую шею обхватывал многорядный темно-синий чокер из нескольких тонких полосок замши с крупной, броской подвеской в виде золотистого пера, прозрачно намекавший на ремесло владелицы.

Сразу бросившееся в глаза Гурову нежно-синее платье обладало широким округлым вырезом горловины, который частично открывал острые выпирающие ключицы, нависавшие над плоской, как африканская саванна, грудью. Верх платья пошит в свободном стиле со спущенной линией плеча и глубокими складками на линии талии, которую перехватывал широкий пояс из той же материи с блестевшей золотом пряжкой внушительных размеров. Благородный блеск пряжки удачно гармонировал с золотым сиянием подвески на шее.

Юбка с расклешением, по ее переду шел разрез, демонстрировавший стройные, мускулистые ноги без колготок, обутые в балетки. Сильные икры указывали на посещение спортзала, женщина определенно следит за собой. Пускай она не победит на беговой дорожке, но наверняка сумеет быстро и незаметно обыскать купе.

– Вы, кажется, пишете книги? – осведомился Гуров. Отнюдь не пустой вопрос, полковнику хотелось услышать, как сама Рябова оценивает свою литературную деятельность.

– Да. Я историк и популяризатор искусства, пишу для широкого читателя. Это не такие серьезные опусы, как у Святского, но просвещать публику тоже необходимо, согласитесь.

– Несомненно, – подтвердил Лев Иванович. – Вы были знакомы с покойным?

– Только с его книгами и картинами. В настоящее время я сижу над биографией Гогена, и работы Олега Тимофеевича мне очень помогают. Большой был исследователь. Такая утрата!

Елена говорила с легкой хрипотцой. Похоже, у женщины перехватывало горло после перенесенного потрясения.

– И вы ни разу не общались здесь, в галерее?

Она вздохнула, втянув голову в плечи.

– Видела его пару раз, в том числе сегодня. Но мне не хватало смелости с ним заговорить. Он такой занятой человек, так что не хотелось приставать со своими глупостями. Уверена, он даже моих книг не читал, я ведь пишу для тех, кто знает об искусстве очень мало или совсем ничего.

На лице Елены неподвижной маской застыло выражение грусти; казалось, что мимические мышцы накачаны миорелаксантом. Разительный контраст с лицом Ольги.

– Что вам известно о его исследованиях?

Дементьева отказалась отвечать на этот вопрос. Резонно допустить, что и впрямь не знала, потому что она ведает организацией выставок, а копание в чужой творческой биографии ее занимает постольку-поскольку. Но Елена только что сказала, что читала книги Олега Тимофеевича, опиралась на них при написании собственных, а значит, должна быть в курсе его научных изысканий. Рябова не стала отнекиваться и юлить.

– Он изучал биографию Ван Гога и, скажу вам, приблизился к архиважному открытию. Некоторые ученые полагают, что Винсент Ван Гог не покончил собой…

– Знаю, – поспешил заверить Гуров. – Говорят, он ранил себя случайно.

Лев Иванович услышал от Алекса версию о самостреле по неосторожности, поэтому хотел сэкономить время, не отвлекаясь на повторение уже известного, но Рябова следом заявила нечто обескураживающее.

– Есть и третья версия, – опустив глаза, тихо произнесла Елена. – Убийство.

«Надо было догадаться! Из тебя старший оперуполномоченный, как из свиньи балерина, – укорил себя Гуров. – Когда есть сомнения в версии самоубийства, мысли об убийстве обязательно придут кому-нибудь в голову».

– Ученых, которые придерживаются версии с убийством, немного, – продолжала Рябова, – и над ними откровенно потешаются коллеги. Но Олег Тимофеевич не боялся насмешек, он не боялся бороться за правду. Даже если эта правда никому не нужна. Вы сталкивались по работе со случаями, когда правда не нужна? Например, убили человека, а его родственникам все равно, поймаете вы убийцу или нет…

– Приходилось сталкиваться, – неторопливо произнес Лев Иванович, слегка удивленный неожиданным сравнением, которое задело его за живое и пробудило неоднозначные, противоречивые эмоции. – Родные жертвы говорят в таких случаях, что мертвого не вернуть и смысла в моей работе нет, искать преступника незачем. Для меня это всегда очень трудные случаи. Во-первых, родные ничем не помогают, не отвечают на мои вопросы, скрывают важные факты и улики. Во-вторых, эмоционально тяжело взаимодействовать с людьми, равнодушными к идеям справедливости, правосудия и общественной безопасности. Я работаю не ради мертвых, им и впрямь все равно. Я работаю ради живых.

– Вы похожи с Олегом Тимофеевичем. Вы тоже борец за правду.

При этих словах Елена робко улыбнулась и опять опустила глаза. Гуров с удивлением смотрел на нее. Женщина, которая знала Святского лишь по его публикациям, понимала этого человека лучше и сообщила о нем больше, чем Дементьева, проработавшая с художником долгий срок бок о бок. Неужели Ольга виновна? Прямых улик по-прежнему ни одной, да и косвенных тоже, но леди-менеджер вызывала все больше подозрений своими недомолвками.

– Вам все еще нехорошо?

– Нет-нет, не беспокойтесь. Я просто перенервничала, а еще сильно продрогла сегодня утром, когда ходила в аптеку.

– Это верно, утро сегодня было промозглым и холодным, – поддакнул Гуров, – только к открытию галереи выглянуло солнце и начало согревать.

– Зато прошлая осень очень порадовала, сентябрь выдался сказочно теплым, ласковым, сухим, – погрузилась в воспоминания Рябова. – Я тогда съездила на «Волжскую волну» в Саратов. Это книжный фестиваль, на нем я выступала с презентацией своей новой книги, давала автографы, читала лекции. Головокружительные моменты! Знаете, я купалась в солнце и славе, испытала невероятный душевный подъем. Такое впечатление, словно это была моя последняя осень…

В грустных глазах вспыхнули и немедленно погасли блеклые искорки.

– Не поддавайтесь меланхолии, Елена Владимировна! Только не среди этих изумительных картин. – Гуров не нашел других слов поддержки и вернулся к допросу: – Скажите, вы хорошо запомнили события в галерее в момент выстрела?

– Мне почудилось, будто звук доносится с улицы, поэтому я поспешила к окну. Выглянула, осмотрелась, но никого не увидела и лишь потом сообразила, что посетители убежали в фойе. Я осторожно зашла в главный зал, увидела его опустевшим и тогда-то поняла, что надо срочно покинуть галерею. Как раз мимо меня тот молодой мужчина, Алекс, кажется, вел в фойе женщину. Она же Ольга, так? Он вел Ольгу, оба двигались быстрым шагом, и я присоединилась к ним.

– А в каком зале вы находились?

– В зале набидов. – Она указала направление рукой и зачем-то добавила: – Я была одна.

– Очень приятно оказаться одному в музейной тишине, в окружении экспозиций, которые говорят только с тобой, – вспомнил Гуров приятные ощущения от «Красных виноградников», когда оставался с этой картиной наедине.

Новая застенчивая улыбка.

– Вам нравились картины Святского? – спросил Лев Иванович.

– О да, некоторые очень экспрессивны. В каком-то из своих интервью он поделился мечтой написать главное полотно в своей жизни, что-то по мотивам любимого писателя, Ивана Ефремова.

– Фантаста? – уточнил Гуров.

– Фантаста, – подтвердила она, а затем печально констатировала: – Теперь нам не узнать, что хотел подарить миру этот яркий талант. А вам какая из его работ по душе?

Лев Иванович со стыдом признался, что не успел оценить живопись Святского. Это было правдой. Сегодня в галерее полковник не заходил в «московский» зал, а несколькими днями ранее, когда собирал информацию о художнике в интернете, не уделил должного внимания картинкам с репродукциями работ Олега Тимофеевича.

– Скажите, Елена Владимировна, среди картин в этой галерее какая вам нравится более всего?

– Пройдемте! – пригласила она.

Он испытал некоторое волнение, предчувствуя, как соприкоснется с глубоко личными переживаниями другого человека. Гуров уже понял важность «дежурного вопроса», изначально нащупанную интуитивно. Картины помогали читать в душе у людей.

Елене нравилось написанное Гогеном «Кафе в Арле». Увидев год создания работы – 1888-й – и прочитав название города, Лев Иванович заподозрил, что полотно создано в то же время и в том же месте, когда и где творил Ван Гог. Предположение сразу же подтвердилось, стоило Рябовой нажать пальцем на сенсорный экран, на котором открылась репродукция другой картины. Оба художника написали одну и ту же даму в интерьерах этого заведения.

– Владелица кафе, госпожа Жину, – пояснила писательница. – Ван Гог преподнес ее зрителю в романтизированном облике «прекрасной арлезианки». Получилось наивно и приторно, как всегда у Ван Гога в арльский период. У Гогена, напротив, нет идеализации. Жину здесь начисто лишена утонченности. Хитрая поклонница абсента.

Гуров и без комментариев Елены видел, что «прекрасная арлезианка» показана Гогеном немолодой, грубоватой и примитивной женщиной, на чьем лице читаются хитрость, недоверчивость и властный характер. Перед ней сифон с газировкой, которой дама, как нетрудно догадаться, разбавляет выпивку. Взгляд полковника привлекла веселая компашка на заднем плане.

– Обратите внимание на эти фигуры, – продолжала толковать изображение Елена, указав на трех девиц с бородатым мужиком, которых уже заметил Гуров. – Это кокотки с почтальоном Руленом, которого Ван Гог ранее живописал на фоне цветочков эдаким добряком.

Путаны, с которыми коротал время почтальон, окончательно испортили впечатление от кафе и его хозяйки. Видимо, Гоген тоже искал правду, но выходило это как-то чересчур вульгарно. Лев Иванович снова поймал себя на мысли, что один художник с маниакальной настойчивостью ходил по пятам за другим художником и малевал черной ваксой то, что первый писал желто-оранжевыми масляными красками. Смахивает не на поиск правды, а на холодный цинизм и зависть. Поль Гоген явно завидовал умению Ван Гога восхищаться людьми.

– Вижу, Гоген не любил людей и не видел красоты, пока не побывал на Таити, – позволил себе высказаться Гуров. – Только в этом «первобытном» окружении в нем проснулся талант.

– Какое интересное, тонкое наблюдение, хотя и спорное, – поразилась Елена. – Из вас получился бы хороший искусствовед, Лев Иванович.

– Спасибо. Хочу добавить, чем еще меня прельщает Ван Гог. Ему не требовалось уезжать на райский остров, чтобы любить жизнь и людей. В этом Ван Гог несравнимо выше Гогена! – Гуров увлекся, в его голосе зазвучал восторг. – Но это мое мнение, я не навязываю его вам.

– И у вас есть право на личное мнение, не оправдывайтесь за то, что мы по-разному смотрим на этих художников, – отозвалась Елена. – Мне очень любопытно познакомиться с вашей позицией. Вы, конечно, несколько упрощаете творческую дуэль Ван Гога с Гогеном, но в целом пришли к оригинальным выводам.

– Хотелось бы не упрощать, но, увы, художественное воспитание общества поставлено из рук вон плохо. Много ли я знал о Ван Гоге до прихода сюда? Почти ничего! Знал, что это какой-то псих, оттяпавший себе ухо, потому что-де все гении – «придурки». Сложившаяся система просвещения донесла до меня эту бесполезную информацию, вместо того чтобы рассказать, чем восхищался и что воспевал в своих работах этот удивительный человек, как он умел преображать людей в лучшую сторону на своих полотнах.

– Камешек в мой огород, – грустно улыбнулась писательница. – Хотя я и никогда так не поступала, но моя братия, популяризаторы искусства, действительно грешит тем, что на первый план выставляет «шокинг», подменяя рассказы о творчестве скандалами и сплетнями. Часть греха таких горе-просветителей на мне.

– Почему они так поступают?

– Не знаю. Отчасти из-за снобизма. Считают, что простолюдины понимают только «шокинг», а красоту понять не в состоянии. Чернь, что с нее взять! А ведь именно таким отношением мы как раз и превращаем публику в чернь, намеренно пробуждаем в людях самое низменное, вместо того чтобы звать к высокому и прекрасному.

* * *

Приступить к допросу молодежи не получилось. Пикнул мессенджер, Крячко оповестил о том, что ноутбук Святского взломан. Пусть Павел с Полиной еще немного поговорят о чувственной живописи Гогена. Гуров заспешил в кураторскую. Работать рядом с холодеющим трупом ему не хотелось ни при каких обстоятельствах. Вдобавок полковник опасался затоптать улики. Поэтому он обратился к Ольге, которая сидела на пуфике напротив Алекса и ловила каждое его слово.

– Потом организуем точечную рассылку по федеральным топ-медиа… – излагал бородач предстоящую стратегию, но прервался, заметив приближение Гурова.

– Ольга Борисовна, простите, что прерываю, – сказал Лев Иванович. – Мне нужен ключ от любого свободного офиса. Вы ведь работаете в бухгалтерии?

Она закивала, вынула из кармана связку ключей и отцепила от нее один. Почему она не носит ключи от кураторской и бухгалтерии на одной связке? Тут-то Гуров догадался, что Ольге полагалось владеть лишь одним ключом – от бухгалтерии, где находилось рабочее место менеджера. Ключ от кураторской Дементьевой не нужен и не положен. И тем не менее он нашелся в кармашке серого жакета тогда, когда Ольга с Гуровым обнаружили тело Святского.

Лев Иванович взял ключ и поблагодарил так же кивком, после чего покинул главный зал. В присутствии этой «ясновидящей» отпускать какие-либо комментарии касательно ключа от кураторской не следовало, чтобы Ольга не насторожилась раньше времени.

Полковник отпер дверь в бухгалтерию и перенес туда ноутбук, дистанционно разблокированный айтишниками из управления. Отыскал стол, не заваленный бумагами, поставил лэптоп, поудобнее уселся в кресло, предварительно закрыв дверь.

Поиск папки с видео не отнял много времени. Гораздо более трудной задачкой оказался выбор ролика, которых, как показывал счетчик проводника, Святский снял сорок восемь штук. Сначала Гуров решил действовать наугад, чтобы получить общее представление о том, как вел дневники умерший.

Лев Иванович кликнул на один из файлов ближе к середине списка. На экране появилось узнаваемое помещение кураторской, погруженное в полумрак. Запись велась поздним вечером, именно так, как и говорила Ольга. Пятно света от настольной лампы выхватывало из темноты старческое лицо нестарого еще мужчины. Морщины тесно сгрудились над крутыми дугами седеющих бровей, из-под которых серые глаза бросали пытливый взгляд на зрителя.

– Сегодня ровно пятнадцать лет, как Лиза ушла от меня, – заговорил Святский. Бездушность цифровой записи не смягчила его горечи. – Пятнадцать лет я трусливо прятался в работе и в исследованиях, пытаясь не замечать пышной, манящей жизни вокруг. Боялся влюбиться вновь и повторить прежние ошибки, боялся подвести и оттолкнуть от себя женщину. Словно во сне прошел возраст с сорока до пятидесяти, когда нормальные, решительные мужчины возносятся на вершину своих интеллектуальных и творческих сил. Имей я хоть крупицу смелости искать любви, то избежал бы мучительного одиночества и вновь сделался бы счастливым. Голова кружится от мысли, сколь многое я бы создал, какими плодотворными трудами наполнил лучшие годы. Я служил бы музам и людям, но вместо этого предпочел бояться, жалеть себя и зарыть поглубже свои способности. Как хорошо, что мне повезло наконец прозреть, и мое сердце вновь открылось для женских чар! Запоздало? Возможно. Признаю, я многое упустил…

Любопытная информация из биографии Святского, но пятнадцать лет – внушительный срок, чтобы питать надежду найти в прошлом полезные зацепки. Воды утекло столько, что хватит на Обь с Иртышом. Вряд ли бросившей художника Лизе известно хоть что-то о загадочном нагане, ставшем во всех смыслах этого слова причиной трагической смерти Олега Тимофеевича. Гуров провел рукой по волосам и без раздумий кликнул на другой файл чуть дальше по списку.

– Упрямо мечтаю написать эту работу, «Иван Гирин и Сима Металина», – воодушевленно заговорил с экрана Святский. – Хочу показать их на мосту Ашвинов. Конечно, мои герои не будут такими, как их изобразил Иван Ефремов в «Лезвии бритвы». Это будет всецело мое видение. Но психологию персонажей я постараюсь передать с максимальной точностью. Иван Гирин духовно близок мне, как близок и его гениальный создатель. Я вижу Гирина и Симу, вижу их вместе, но что-то от меня постоянно ускользает. Дело не двинулось дальше эскизов.

Гуров догадался, что речь идет о героях романа, которых художник желал изобразить на холсте. Елена Рябова об этом рассказывала. Не то, к расследованию не относится. Лев Иванович запустил следующий ролик.

– Позволю себе развить мысль Ивана Ефремова, – пылко говорил Святский, словно обращался к воображаемой аудитории. – Мы, художники, увлеклись тем, что стремимся отразить лишь важное для эстетов, впадая при этом в уродство и кощунство. Пытаемся выдавать изображаемое нами за нечто осмысленное и бежим от подлинной красоты, которая интуитивно понятна всему обществу, всем духовно чистым и здоровым людям, чуждым нашего зазнайства и чванства. Таковая интуитивная, если не сказать инстинктивная, красота единственная должна быть целью настоящего художника.

Какие удивительные мысли, это же можно слушать часами! И хотелось бы, да времени нет абсолютно. Пришлось закрыть видеофайл и пролистать список роликов до конца, чтобы найти и запустить последний, записанный накануне поездки в краеведческий музей. Здесь-то наверняка прозвучит нечто полезное.

– Что тут сказать? Итог многолетним поискам будет подведен на следующей неделе. Я договорился с Бескоровайным, еду к нему в Елховку. Очень надеюсь, что в его музее хранится именно тот предмет, который я ищу.

Очевидно, что упомянутый Бескоровайный – директор Елховского краеведческого музея и речь идет о нагане. Возликовав, Гуров прильнул к экрану, а Святский меж тем задумчиво продолжал:

– Сегодня весь день пытаюсь вспомнить, когда же начался этот квест – поиски старого бельгийского револьвера. Поднимать ранние записи лень, а в голове все перепуталось. Точно помню, что до локдауна, то есть год или восемнадцатый, или девятнадцатый. Также помню, какая публикация подвигла меня на это исследование. Мне попались в руки результаты проведенной американцами экспертизы револьвера марки «лефоше», из которого якобы застрелился Ван Гог. Красивая сказочка, наспех сочиненная историками живописи, блестяще развенчана опытными оружейниками. У меня словно пелена спала с глаз, я же никогда не верил в самоубийство в приступе безумия! Очень помогла переписка с Аэлитой, да… Даровитая и трудолюбивая исследовательница, от нее я узнал про роль Гогена в возникновении мифа о сумасшествии Ван Гога. И последней каплей стало письмо Бурлюка, рассказавшего о странной беседе с сыном доктора Гаше, который обмолвился о нагане калибра девять миллиметров. Тогда-то все и завертелось, клубок начал распутываться.

Гуров нажал на паузу, переваривая услышанное. Убийство Ван Гога.

В смятении полковник кликнул на воспроизведение и продолжил внимательно слушать, но уже понял, что именно расследовал Олег Святский. Неугомонный искусствовед искал и каким-то чудом нашел револьвер, из которого 27 июля 1890 года в поле на окраине городка Овер-сюр-Уаз некто выстрелил в Винсента Ван Гога. От полученной раны Ван Гог тридцать часов спустя, ранним утром 29 июля, скончался. Смерть предпочли оформить как суицид.

По прошествии ста тридцати пяти лет этот же револьвер оборвал жизнь другого художника. Оружие, которое и впрямь может стоить на черном рынке до трехсот тысяч евро, бесследно исчезло. Кто бы ни совершил роковой выстрел, преступление совершено ради нереально больших денег.

Дементьева и Новиков знают мир искусства, связывались с коллекционерами, совершали покупки на аукционах. Гордеев пишет картины, изучает живопись, то есть тоже может знать посредников, согласных на грязную сделку. Эти трое запросто продадут овеянный мрачной славой наган безымянному алчному олигарху, готовому на все, лишь бы заполучить желаемое. Рябова менее вероятна, но у нее есть определенные познания в истории постимпрессионизма. Аверина – темная лошадка, она не принадлежит к миру искусства, с другой стороны, может быть профессиональной наемницей, которой заплатили за похищение револьвера.

Один из пяти. Кто же?