Ольга Лоза

Вам наверняка знакомо выражение «литературный негр». Часто его в ироническом смысле употребляют, когда говорят о писателях, которые выпускают новые романы чуть ли не каждый месяц. На них, мол, работают «негры». Между тем, это реальная профессия, и называется она автор-составитель. Два десятка лет это занятие кормило меня. Я писала книги на заказ. Это не слишком прибыльное дело, поэтому приходилось писать много и быстро. На одну книгу у меня уходило месяц-полтора (а это очень, очень мало!). При таком темпе немудрено выгореть, и несколько раз я выгорала до самого донышка. Самое глубокое «дно» со мной случилось в конце 2016 года. Я чувствовала себя не просто опустошенной. Не осталось ничего из того, что раньше составляло мое «я». Исчезли профессиональные навыки, улетучились желания, мысли и ощущения. Я не знала, кто я, зачем я, какое место я занимаю в этой жизни. Все, что я могла, – лежать, глядя в потолок, и изредка вытаскивать свою тушку на кухню и в помещение рядом. К счастью, у меня не было ни денежной подушки, ни богатого спонсора. Депрессия депрессией, но нужно было платить за коммунальные услуги и чем-то питаться. Это и заставило меня оторвать пятую точку от дивана и задуматься, чем жить дальше.

Писать книги я больше не могла: мои ментальные и психологические ресурсы ушли в глубокий минус. Event-сферу, где у меня был кое-какой опыт, и тем более психологию я тоже не рассматривала: на общение с людьми не было сил. Куда податься? Чем снискать хлеб насущный, как говорил незабвенный Шура Балаганов?

И я придумала вот что.

Каждый день я шла пешком с Васильевского острова до Невского проспекта и заходила в Дом Книги. Там я набирала стопку иллюстрированных изданий, садилась на диванчик и перелистывала цветные страницы. Я сама не знала, что ищу. Просто чувствовала, что на этом пути меня могут ждать какие-то находки. Мое внимание захватили альбомы из серии «Цвет». Каждый был посвящен какому-то одному цвету – желтому, красному, зеленому, синему. Особенно меня поразил синий альбом (видимо, аукнулось плюшевое небо детства). Я вглядывалась в фотографии, где синий преобладал, и внутри меня разгорались искры вдохновения. Не думая, как и куда его применить, я просто искала дальше. Другой «зацепкой» стал букинистический справочник по подвижному составу железных дорог СССР. Вот это было совсем неожиданно! Но я вспомнила, что с детства любила поезда, железную дорогу со всеми ее прелестями: запахами угольного дыма, чаем в подстаканниках, случайными попутчиками и мельканием пейзажей за окном.

И я начала – нет, пока что не рисовать – а вырезать паровозики и вагончики из винных пробок. И раскрашивать их. Это детское занятие меня увлекало и отвлекало от взрослых проблем. Мозг, истощенный постоянными дедлайнами, получил возможность заниматься полной ерундой. Моя душа отдыхала от редакционных заданий, жестких сроков и требований книжного рынка.

Когда паровозиков скопилось целое «депо», я захотела их вписать в какую-то реальность. От игрушечных поездов логичен переход к моделизму, но это было слишком по-взрослому. Я решила нарисовать нужную реальность. Так появилась моя первая картина «Станция Гирей и поезд „Аллегро“, следующий через Кавказские горы». На жестяном подносе я изобразила веерное депо, горную гряду, станционный домик и железную дорогу. Пробковые поезда крепились к ней с помощью магнита. Эта картина и сейчас висит у меня над кроватью. Затем были и другие арт-объекты: те же подносы, жестяные банки из-под чая, коробки из-под шоколада…

Живопись перезагрузила меня. Депрессия, усталость и обнуленность исчезли. Появился интерес к жизни, а еще – внимание к себе. Это был невероятный опыт, который не просто открыл моего внутреннего художника. Я поняла, что через цвет, линию и образ можно погрузиться во что-то неизведанное, связаться с той частью себя, где живут ответы на все вопросы.

От рисования и экспериментов с цветом я вновь вернулась к писательству. И сейчас эти два занятия идут бок о бок. Когда я сижу перед пустой страницей и не знаю, с чего начать, я беру краски или масляную пастель. Этюд на любую тему служит мне ступенькой к новому тексту. Часто сюжеты приходят в виде картинок, которые потом преобразуются в слова.

Рисование как терапия, как освобождение души – идея далеко не новая.

Как вы думаете, почему аристократы стремились дать своим детям самое широкое образование? Живопись и стихосложение, каллиграфия (у нас, в России, она называлась чистописанием), музыка и танцы: занятия искусством входили в обязательный «набор» дворянского воспитания. Да, конечно, это был отличительный знак дворянина. Аристократы считали себя носителями культуры – в противоположность «некультурным» простолюдинам. (Впрочем, среди сильных мира сего встречались и отъявленные невежды.) Но истинная причина крылась не в желании отличаться от черни. Как ни странно это звучит, но занятия искусством аристократам были необходимы для того, чтобы справляться с непростыми реалиями своей, казалось бы, безбедной жизни.

Ведь если ты аристократ, то обладаешь властью. А это не только привилегии, но еще и ответственность. Власть требует осознанности и многих самоограничений. В иных аристократических семьях воспитание было покруче, чем в патриархальных крестьянских. Учебные заведения для дворян славились своей крайней аскетичностью (и так было во всем мире, не только у нас). Инстинкты и эмоции загонялись в прокрустово ложе приличий. Но живой человеческой природе нужен был выход! И этим выходом были искусства. Послать вслух своего врага в пешее эротическое путешествие – верх неприличия. А высмеять его едкой эпиграммой не только допустимо, но еще и поднимает автора эпиграммы в глазах общества. (Да, нередко эпиграммы становились поводом для дуэли, но дуэль вполне вписывалась в кодекс чести дворянина и никак не роняла достоинство.) Искусство помогало как выплеснуть раздражение, так и выразить восхищение, поделиться своим ощущением красоты. Ведь невысказанное заключается не в одном лишь подавленном гневе, но и в подавленной эйфории. Попробуйте закричать от восторга в общественном месте – вас сочтут пьяным или сумасшедшим. А душе необходимы и сердитая ругань, и горестные рыдания, и возгласы восторга, и безудержный смех. Все то, что запрещено понятиями об адекватности. Зато разрешено писать стихи, картины, музыку.

Вот почему живопись и рисунок входили в обязательное образование аристократов, точно так же, как и стихосложение, и занятия музыкой. Женщины-дворянки, помимо всего этого, еще и мастерски вышивали – шелком, бисером или золотом.

Так что даже в жестко структурированной государственной системе, какая существовала в Российской Империи, было понимание того, что искусство – необходимо. Но и здесь главенствовали правила: как слагать стихи, как строить живописную композицию и т. д. Через эти правила нужно было пробиваться, чтобы творческий поток изливался свободно и без ограничений… Гениальные умы, владея всеми канонами искусства, разрывали границы правил, создавали свой художественный язык. Их имена мы знаем и сейчас. Тех же, кто оставался в рамках правил, мы давно забыли. (То же самое наблюдается в художественном образовании и сейчас. Техничных, даже блестящих рисовальщиков – тысячи, а художников – единицы.)

Многие дворяне прославились именно искусством, а не своей «основной» профессией. Достаточно вспомнить двух наших гениев, Пушкина и Лермонтова – первый «учился на чиновника», а другой был профессиональным военным. Оба были гениальными поэтами и как минимум талантливыми рисовальщиками. Пейзажи Лермонтова по художественным достоинствам не уступают работам профессиональных живописцев; а наброски Пушкина на полях рукописей – отдельный вид искусства, изданы альбомы этих рисунков.

Для обоих поэтов рисование было одновременно и терапией, и средством, стимулирующим поэтическое творчество, тем что выводит из застоя и заставляет мысль работать.

Раз уж мы упомянули рисунки на полях, поговорим о таком важном инструменте, как дневник художника.

Набросок А. С. Пушкина на черновике «Евгения Онегина» [5]