Ад невозможно сделать привлекательным, поэтому дьявол делает привлекательной дорогу туда.

Не будем лукавить: начать главу со столь неоднозначного персонажа было нашей шаловливой задумкой, и пока неизвестно, куда она нас приведет к концу повествования. Однако можно ли говорить об архетипе обольстителя, не упомянув существо, ставшее причиной начала истории человечества вне Рая? Там, где искушение преследует человека на каждом шагу, принимая самые разные обличья. В том числе и мужские.

Не преследуя цели быть точными в религиозных трактовках, сделаем робкую попытку на основе художественных изображений, иллюстрирующих момент, когда рука женщины, сорвавшая запретный плод, решила исход для миллионов судеб, прикоснуться к образу воплощения зла, дабы раскрыть, в чем же суть «той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

История начинается, как это обычно и бывает, с идиллической картины: мужчина и созданная ему в радость и в помощь женщина живут в Раю. В месте, где ничего не нужно созидать, ни о чем не нужно переживать, где все есть.

Но вместе с этим, как повелось, есть правила. Соблюдать закон Божий и не вкушать запретный плод, иначе последует наказание: изгнание, страдания и смерть. Казалось бы, что может быть проще.

Альбрехт Дюрер.

Адам и Ева 1507 г.

Или было бы, если бы не участие еще одного персонажа: поверженного Сатаны, не сумевшего разжечь бунт на небесах и решившего погубить род человеческий. Безмятежное счастье невинной четы напоминало о блаженстве, навеки утраченном им. Снедаемый ненавистью, он решил подтолкнуть их к неповиновению, что неизбежно повлекло бы наказание за грех, и тогда любовь Адама и Евы к Господу превратилась бы в негодование, а хвалебные гимны – в упреки Создателю.

Желанием его было не только наблюдать страдания других, ощущая удовлетворение от того, что теперь он в этом не одинок, но и досадить Богу, унизив венец творенья.

Здесь-то и начинается самое интересное – собственно жизнь. Искушение Евы змием. Сатана, принявший облик змея, проникает в Эдем. Примечательно, что до того, как в змея вселилось олицетворение греха, существо это было крылатым, летающим и сверкающим – в общем, привлекательным.

Ева, отдалившись от Адама, оказалась одна. И на этом стоит остановиться, потому что все в этой истории не просто так. Женщина переоценила свои силы, посчитав, что достаточно умна, чтобы не попасться на крючок какого-нибудь соблазнителя. Опрометчиво, как показывает практика.

Дойдя до древа познания, Ева принялась рассматривать плоды, испытывая, как вы можете себе представить, любопытство, восхищение и интерес. Невольно возник вопрос: почему Бог запретил их вкушать и даже прикасаться?

Кем является всяк соблазнитель? Искусным манипулятором. Им, по всей своей сути, до каждой клетки, и был змий, обратившийся к Еве:

«Подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?»

Обратите внимание, никакого давления, никакого насилия, лишь самое опасное оружие – способность сеять сомнение. Заложив зерно, он умывает руки – вся ответственность лежит на том, кто принял решение и совершил поступок.

Ева была охвачена любопытством – желанием разгадать загадку существа, вовлекающего в свои сети и ничем не показывающего того, что оно может быть опасным. Обольститель не принял облик ангела, что было бы будто более логичным, – он появился в облике животного, всем своим видом воплощающего скользкую природу.

На диптихе немецкого мастера Альбрехта Дюрера мы видим именно такую змею – яркую, блестящую, манящую. Ева берет из ее пасти яблоко, погруженная в свои мысли, будто отрешенная от реальности. Ее мысли заняты размышлением о том, с чем же она столкнулась, ведь все так неоднозначно. Явись ей сатана в образе чудовища, все было бы проще, в виде ангела – тоже вызвал бы подозрение.

Тициан (Тициано Вечеллио).

Адам и Ева ок. 1550 г.

Ева вместо того, чтобы прекратить связь, в силу своей наивности, характерной для людей в Раю, не знающих зла, продолжила диалог: «Плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое посреди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть».

На что получила ответ: «Нет, не умрете; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло». Соблазнитель знал, что предлагать. Ведь у первой женщины было все: достаток, спокойствие, мужчина, бесконечное и светлое будущее; единственное, чем она не обладала, – знание о себе.

Обольститель рассказывал Еве о том, что Бог лишь из собственных ревнивых побуждений запретил им есть плоды, ведь дадут они мудрость и силу и сделают людей равными Господу. К тому же, будто просто размышляя, искуситель говорил о том, что не осмелится творец наказать свое любимое дитя.

Ева, чувствуя себя обманутой Богом, который будто желал сохранить контроль, не раскрыв тайны древа познания, вкусила плод.

Любитель натурализма, итальянский мастер Тициан, изображает сей сюжет со свойственной его кисти динамикой. Змий представляет собой полумладенца-получудовище. Ева видит лишь его невинную часть, не замечая щупальца, которые видим мы, наблюдая со стороны. И так бывает часто: находясь под чарами соблазнителя, жертва видит лишь его лучшие качества, и те являющиеся талантливой игрой, суть же его остается видимой лишь для тех, кто смотрит со стороны.

Ева, несмотря на попытки Адама ее остановить, берет плод и тут же прикрывает ветвью гениталии. В момент, когда она поддалась искушению, она познала стыд. То же происходит с человеком в период полового созревания и осознания влечений тела.

Интересно и то, что, познав удовольствие, Ева была настолько воодушевлена, что смогла убедить Адама в безопасности плодов. И это тоже показательно: мы, оставив дух авантюризма, давно уже вернулись бы в Рай. Однако выбираем иное – земную жизнь, в которой можем быть друг другу теми самыми змиями.

Свет знания, что искушает нас веками, по сути, спрятан в имени падшего ангела – Люцифера, «Несущего свет». Образ его появляется в диптихе современной художницы Дарьи Карачёвой, мастера, приглашающего нас вспомнить о предыстории существа, позже названного дьяволом. Люцифер, воплощенный в невесомых переливах акварели, словно соткан из того самого неба, любимцем которого был. Волевые черты лица, полные дум и напряжения, напоминают о той прерогативе, которая была дарована ему Господом, – возможности самостоятельно принимать решения.

На наших глазах свершается метаморфоза: нимб перетекает в рога, а сам ангел – в змия. Яблоко уже подготовлено, дело за малым.

Сложная в символическом воплощении загадка Евы, прародительницы – первой, кто столкнулся с реальностью нашего мира, и последней, кто знал вкус плодов с деревьев Рая, вкус счастья в неведении, встречает нас на другой части диптиха кисти Дарьи Карачёвой.

Женщина, созданная из ребра Адама, предстает в толковании художницы совсем не безвольным и покорным спутником главного творения. Она, даже только столкнувшись с райским яблоком, личность.

Личность, проявившая смелость, потянувшись к таинственному плоду, несущему неизвестность. Поставившая на кон все, чтобы столкнуться со знанием. Знанием, которое, возможно, и есть та сила, что пугает и манит, влечет к себе и в то же время ввергает в сомнения.

Множество изображений библейского сюжета, встречающихся в мировых музеях, каталогах и книгах, приучили нас смотреть на момент, предшествующий грехопадению, со стороны. Глазами судей, готовых вынести вердикт виновным в том, что душевное горе стало частью наших земных дней, а тело, дарованное при рождении, – тюрьмой, обрекающей на уязвимость и путь к смерти.

Дарья же поступает радикально. Она ставит нас перед Евой, смотрящей прямым взглядом, полным стальной воли. Яблоко, отделяющее нас от той, что обрекла потомков на вечные скитания и поиски, словно одурманивающе шепчет о своей спелости, сладости и сочности. Однако интереснее друг другу мы, столкнувшиеся спустя века в интимном мгновении, способном донести, что же все-таки двигало Евой в ту секунду.

Было ли это безрассудное любопытство? Или глупая наивность? Или все же глубокое интуитивное знание о том, что ждет ее по ту сторону выбора? Влечение, которое не способен был остановить даже Тот, кто создал, ибо было оно пронизано силой природы, которая, будто потоки неосознанного инстинкта, сопровождает Еву, протекая по золотым линиям кисти мастера.

Стоит ли облекать в слова то, что передала бы нам первая женщина, будь мы в тот роковой для человечества момент способны взглянуть ей в глаза? Или же кажется это невозможным, ибо, воплотившись в форме ограниченной мысли, тот посыл приобретет смертность и конечность, что будет противоречить мотиву Евы – продолжить жизнь, выдерживая осознание необъятности ее проявлений, лишь благодаря силе чувства, безграничного, но стихийно неудержимого.

Сант-Аполлинаре Нуово, Равенна

Существуют и более поздние тексты, рассказывающие легенду о том, что, будучи изгнанными из Рая, Адам с Евой решили выпросить у Бога прощения, встав по пояс в реку на 40 дней, таким образом показав твердость своего намерения.

На 18-й день снова явился Сатана – и снова к Еве. Этот момент запечатлен на работе современного мастера, художника кино Артура Мирзояна «Второе искушение». Искуситель здесь уже не змий, а обольстительный мужчина в образе ангела с черным нимбом. Теперь уже он будто и не скрывает своей сущности, однако остается так же привлекателен. И это неудивительно: Ева так и не приняла сути своих влечений и в очередной раз попыталась решить вопрос радикально, просто отринув свою природу. Правда, однако, в том, что освободиться от власти искусителя можно, лишь признав свою слабость и податливость, а вовсе не проявив стойкость.

Переложив сей сюжет на развитие психики человека, можно сделать вывод: мы действительно взрослеем, познав себя и признав свою конечность, уязвимость, природу и влечения. Часто это происходит через проживание предательства, обмана, прожитого горя. И указывает на то, что деяние Сатаны само по себе было злом, но в результате привело к тому, что человек обрел знание, стал творцом, способным иметь собственные нюансы чувств и эмоций. А также тем, кто способен на земную любовь, полную сложных переплетений, влечений, соблазнов.

Источник зла как архетип появляется не только в истории о грехопадении, но и в других сюжетах тоже, а разнообразие образов, в которые он наряжается, поражает воображение. До конца X века дьявол в искусстве был антропоморфным, изображался крылатым или бескрылым, окруженным приспешниками; позже он становится похожим на зверя, чтобы утвердить в умах верующих, что зло не имеет ничего общего с венцом творения. В период позднего Средневековья образ Сатаны стремительно мутирует: все чаще он изображается как небывалое чудовище, пожирающее грешников.

Однако к XVII веку дьявол вновь приобретает человеческие и даже привлекательные черты, сопровождающие его образ и в наше время.

Обращаясь к конкретным примерам, мы с вами увидим глубокую в своем смысловом раскрытии неоднозначность образа искусителя. На мозаике из Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне, изображающей Страшный суд, Сатана предстает перед нами как ангел, и лишь синий цвет указывает на то, что он падший. Лицо коварного губителя душ вполне себе миловидно и дружелюбно, и он будто не лишний в свершении порядка мироздания, а его гармоничная часть, создающая симметрию и баланс.

Совсем иным он предстает перед нами на «Искушении Христа» в Церкви Святого Мартина: только крылья остались от былой роли ангела, остальное стало подобно его уродливому нутру. Сюжет рассказывает о том, как дьявол пытается погубить Христа, вызвав в нем гордыню, голод и сомнения в вере. Согласно евангельскому рассказу, после своего крещения Иисус Христос, ведомый Духом, удалился в пустыню, чтобы в уединении, молитве и посте подготовиться к исполнению миссии, с которой он пришел на землю. Иисус 40 дней «был искушаем от диавола и ничего не ел в эти дни, а по прошествии их напоследок взалкал» (Лк. 4:2). Тогда приступил к нему дьявол и тремя обольщениями попытался соблазнить его на грех, как всякого человека.

Искушение Христа.

Церковь Святого Мартина 1130-е гг.

Искуситель говорил: «Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами». Иисус отвечал: «Написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих».

Искуситель: «Если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». Иисус: «Написано также: не искушай Господа Бога твоего».

Искуситель: «Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое». Иисус: «Отойди от Меня, сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи».

После третьего искушения дьявол его оставил. А притча эта доказала то, что тот, кто смог противостоять искушению, может помочь другим сделать то же самое. Как Ева поддалась соблазну, приведя в мир страдания, лишения и смерть, так сын другой смертной женщины, выстояв, дал людям надежду.

Гийом Гефс, брат Йозефа Гефса.

Гений зла 1848 г.

Тот же сюжет изображает мастер XVI века Хуан де Фландес, воплощая Сатану в образе монаха, скромного и смиренного. У него безобидное, миловидное лицо, в руке он держит четки, словно смущаясь, что побеспокоил Христа, и только рожки и нога фантастического существа, выглядывающая из-под рясы, выдают обман. Иисус не поддается искушению благодаря твердости своей веры; мы же часто, не устояв против слабости своей плоти, в упор не замечаем ни выглядывающих рожек, ни лукавой улыбки, ни других настораживающих деталей.

Со временем образ искусителя теряет свои звериные черты, приобретая, как и положено обольстителю, привлекательную внешность. «Дух зла» скульптора Йозефа Гефса это как нельзя лучше демонстрирует. Перед нами молодой человек, телу которого позавидовал бы сам Аполлон. Лишь гигантские крылья и выражение лица намекают на то, что он не ангел, однако ничуть не портят образ, полный эротизма. Сатана здесь прекрасен настолько, насколько может быть привлекательно искушение в самом тонком и красивом его воплощении. Казалось бы, впору отвернуться, отвести взгляд, сбежать, но мешает один нюанс: нашей прародительницей была Ева.

Анализ архетипа Сатаны и змея-искусителя с точки зрения обольщения требует выхода за рамки этического восприятия зла. Речь идет не столько о демонизации, сколько о понимании тех глубинных психологических процессов, через которые проявляется архетипическая энергия соблазна, искушения и трансформации.

Хуан де Фландес.

Искушение Христа 1500–1504 гг.

Сатана – это не просто воплощение зла. Он символизирует изгнанную энергию, которая несет в себе, с одной стороны, разрушительную, с другой – освобождающую силу.

Искушение становится инициацией, после которой человек сталкивается с амбивалентностью мира: добро уже не так очевидно, а запрет не абсолютен.

Обольщение в таком контексте необходимо, потому что личность не формируется в тепличных условиях Рая – только тот знает цену своему выбору, кто понимает последствия инфантильного доверия.