Фигура Иосифа занимает в христианской традиции особое место. Она одновременно центральная и стоящая в тени. Не сказав ни слова, он звучит весомо. Он – защитник, опора, хранитель. Иосиф – это тишина, зрелость и смирение, внутренняя устойчивость перед лицом неизвестности.
Рафаэль Санти.
Бракосочетание Девы Марии. 1504 г.
Одним из распространенных сюжетов в искусстве является «Обручение Девы Марии», к которому обращается и Рафаэль Санти, итальянский мастер эпохи Возрождения. Мы наблюдаем свадебную церемонию: священник держит за руку смиренную Марию и подобного ей в своем следовании воле Божьей Иосифа.
Приглядевшись, мы заметим в руке Иосифа посох, единственный, который расцвел. По преданию, это и явилось знаком его избранности. Однако, обратив свой взор на гостей, мы найдем еще одну особенность, проявленную на контрасте с эмоциональным поступком юноши, ломающим свой посох из-за того, что не был он избран, – спокойствие, зрелость и уравновешенность Иосифа. Другой же юноша, напротив, еще сам ребенок, не познавший сути принятия воли Божьей и обретения покоя в сердце.
Жорж де Латур.
Сон святого Иосифа Первая пол. XVII в.
Согласно Евангелию от Матфея, после их обручения, прежде «нежели сочетались они», Иосиф узнал, что Она беременна, и желал «тайно отпустить Ее». После этого архангел Гавриил явился во сне Иосифу и успокоил его, сказав: «Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святаго; родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их». После этого, как повествует евангелист, «Иосиф принял жену свою, и не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус».
Сон этот изображает французский живописец Жорж де Латур. Мы, будто допущенные до таинства, подглядываем за тем, как божественный замысел касается руки уставшего и одинокого старика, роль которого в том, чтобы человечество обрело Спасителя, нельзя недооценить. С психоаналитической точки зрения Иосиф – образ зрелого Эго, способного принять парадоксы и неожиданности. Он сталкивается с ситуацией, разрушающей привычную структуру реальности, с беременностью невесты, но не предается мелочным проявлениям человеческой слабой натуры, не убегает и не обвиняет – он доверяется жизни и в то же время служит ей. С точки зрения аналитической психологии Карла Густава Юнга Иосиф представляет собой архетип отца-тени – фигуры, находящейся рядом. Он – тот, кто дает форму, но не притязает на сущность.
Бартоломе Эстебан Мурильо.
Святое семейство с маленькой птичкой ок. 1650 г.
Он – фигура зрелой мужской энергии: сдержанной, защищающей, не доминирующей. Его молчание – символ внутренней собранности и способности быть рядом с божественным без претензии на обладание им. Гвидо Рени на одной из самых, на наш скромный взгляд, трогательных сцен в истории живописи, на картине «Святой Иосиф с младенцем Иисусом», подчеркивает эту мысль. Иосиф держит младенца Христа на руках, будто драгоценный сосуд. Он любуется им, радуется, защищает; он видит в нем творенье Божье, как и положено любому отцу – в любом земном дитяти.
Архетип отца, проявленный в Иосифе, обладает и выраженной мужественностью, той, что не про власть, а про ответственность, не про доминирование, а про поддержку. Бартоломе Эстебан Мурильо, испанский мастер XVII века, воплощает все это в красках. Не зная, что перед нами Святое семейство, мы увидим обычную семью, жизнь которой полна бытовых забот. Семью, в которой есть доверие, уважение, радость и к тому же есть место чувствительной и тревожной матери, озорному и беззаботному мальчику и, конечно, сильному, большому, спокойному и доброму отцу. Иосиф велик тем, что способен быть в присутствии священного без тревоги и напряжения.
Он – фигура тишины, под защитой которой способна сохраняться уязвимость жизни.
Редко встретим мы, когда отец будет занимать центральное место в истории, и неспроста это так. Отец – это одна из невидимых опор личности, маяк и гавань порой в том числе. Так это преподносит и притча о Блудном сыне, которая записана в Евангелии от Луки.
Сюжет рассказывает историю героя, что попросил у отца наследство, потратил его в дальних землях и вернулся ни с чем.
Стыдясь своих поступков, он надеется лишь на место среди слуг, однако отец встречает его с распростертыми объятиями, провозглашая:
«Принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите, станем есть и веселиться! Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся».
Есть в истории место и сыну старшему, обнаружившему сцену возвращения младшего брата:
«Я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка».
Отец ответил: «Сын мой! Ты всегда со мною, и все мое твое».
Архетип отца раскрывается в этой притче с самых теплых, милосердных и принимающих сторон. Величие отца проявляется уже в том, что он отдал наследство сыну, высказав ему доверие. Позволил самому решить, как распоряжаться, дал потерять и пережить связанные с этим страдания. При этом, когда сын ошибся, принял его обратно, дав понять, что, что бы ни произошло, у того есть дом.
Безусловно, величайшим изображением этого сюжета была, есть и будет работа Рембрандта Харменса ван Рейна, у которой ваша покорная слуга провела не один десяток минут, погруженная в гениальные светотени голландского мастера. Глядя на картину, мы с вами невольно становимся свидетелями интимной сцены. Блудный сын, припавший к ногам отца своего, выглядит сломленным: одежда его растрепана, башмаки стерты, тело обессилено. Он будто в отчаянии, и его отец – это последний оплот веры, тот, кто не оставит, не предаст, не прогонит. Материальное воплощение божественного начала.
Фигура отца в «Возвращении блудного сына» Рембрандта – это тихий центр всей сцены, ось, вокруг которой вращается драма. Его образ словно соткан из мягкого света. Его руки – главное, что бросается в глаза: одна широкая, тяжелая, мужская, другая – тонкая, почти женская. Они лежат на спине сына, как две половины одного целого – и строгая опора, и нежное утешение. Этот контраст делает фигуру отца не просто человеком, а образом милосердия, в котором соединяются и справедливость, и сострадание. Лицо его освещено мягким золотым сиянием. В нем нет ни укора, ни страсти, а только глубокая тишина и всепоглощающее принятие. Это лицо человека, который видел многое, пережил утраты и знает цену прощению. Одежда отца тяжела и почти монашески проста, что усиливает впечатление внутренней духовной стойкости.
Бартоломе Эстебан Мурильо.
Возвращение блудного сына ок. 1670 г.
Бартоломе Эстебан Мурильо, испанский мастер, упомянутый нами ранее, тоже обращается к этому сюжету: в отличие от Рембрандта, использующего завораживающую дымку и контрастные драматичные светотени, Мурильо придает сцене больше радости и праздничности. Слуги, стоящие рядом, готовятся к празднику: один несет новые одежды для сына, другой – золотое кольцо, символ возврата к прежнему статусу.
Есть здесь и тот самый брат, что недоволен тем, что младший не наказан. Однако фигура отца настолько миролюбива и масштабна, что создает ощущение стабильности, какие бы конфликты ни были потенциально возможны.
В левой части картины мы видим трогательную сцену, будто бы отвлекающую нас от драматичности библейского сюжета своей житейской тематикой: отец с любовью и умилением смотрит на сына, тянущего за собой теленка. Он будто изъявляет внутреннее согласие с тем, как отец принял потерявшегося в лабиринтах жизни сына, – он поступит так же, если когда-нибудь этот мальчик, столь наивный, улыбчивый и родной, совершит ошибку на своем пути к Богу.
Ведь если искушенный искушает ближнего, то верующий возвращает к вере.
Фигура отца в притче о блудном сыне – это архетипический образ, который объединяет в себе безусловную любовь, прощение, внутреннюю силу и зрелость. Он символизирует мудрость, терпение и способность вместить и боль, и радость.
В христианской традиции эта притча иллюстрирует образ Бога, принимающего человека независимо от его падения.
Кроме того, это воплощение отца внутри каждого из нас: доброта, терпимость, поддержка.
Фигура отца в каждом человеке – это его опора, вокруг которой строится эго, стремящееся к свободе и земным наслаждениям. И то и другое имеет место, однако, не имея твердой опоры, невозможно прожить жизнь, сохранив себя.
Мир рушится не сразу. Сначала приходит предчувствие. Потом тишина. Потом – вода.
Так начинается история Ноя – не только библейского героя, но и символа внутреннего обновления, кризиса, спасения и веры. История Ноя – это не просто библейский сказ о ковчеге и том, кто спас человечество, – это метафора души, открытой голосу Бога.
Когда «всякая плоть извратила путь свой на земле», Ной слышит голос. И это ключевое: он защищает свое не мечом, не властью и не игрой искушения, он сохраняет прочную связь с божественным, его сила в сердце.
Фигура Ноя как отца – это то самое ядро Я, способное удержаться, когда сознание сталкивается с разрушением страхами, сомнениями, тревогой… ну, или концом света.
На наивно-утопической картине американского примитивиста Эдварда Хикса «Ноев ковчег» животные входят в ковчег парами, спокойно, системно, по очереди. Есть и в этом смысл, завязанный на архетипе отца: он сохраняет целостность природы, не подавляя инстинкты, а упорядочивая их и забирая в будущее.
Эдвард Хикс
Ноев Ковчег 1846 г.
Ной – это архетип выжившего в ходе глобальных перемен, того, кто сохранил свое Я, когда весь мир оказался на грани гибели. Это символ стойкости, фигура, которая не борется, а твердо принимает реальность. Он действует интуитивно, наперекор логике, но иначе не может, поскольку идет за своим внутренним движением.
То, что произошло после потопа, мы с вами наблюдаем на картине Ивана Айвазовского «Сошествие Ноя с горы Арарат». Ной спускается с горы, к которой пристал ковчег, чтобы начать историю человечества заново, стать отцом-прародителем. Первым делом он приносит жертву Богу – как акт благодарности и ритуал воссоединения с землей. Он совершает обряд, чтобы закрепить переход.
Иван Айвазовский.
Сошествие Ноя с горы Арарат. 1889 г.
Есть в этой истории еще один любопытный момент: опьянение Ноя молодым вином. Франс Флорис на своей картине «Пьяный Ной» наглядно иллюстрирует сей сюжет. Кроме того, что то, что случилось со спасителем всего живого, показало характеры его сыновей, тех, кто позаботился о нем, и того, кто насмехался, это раскрыло и другой тонкий нюанс: даже отец может быть уязвим, особенно после масштабных подвигов.
Ной – это архетип посредника между старым и новым миром, между гибелью и обновлением.
Он – та стабильная точка сознания, которая способна сохранить человека в ходе бессознательных импульсов.
Показательно и то, что Ной собирает по паре всех животных. Он не выбирает хороших и не отметает плохих – он как зрелое сознание сохраняет тьму и свет, инстинкты и дух, хищника и травоядное.
Он – аспект нашего устойчивого Я, способного сохранить суть, когда Эго разрушается под давлением бессознательных импульсов.
Ф. Флорис.
Пьяный Ной XVI в.
Ной – это та наша часть, которая не хочет борьбы, власти, эмоций или управления, она про внутреннюю устойчивость из веры, верности и любви к жизни.