Знакомый всем нам со времен школьных уроков по мифологии, – будем честны, не с самых лучших своих сторон – Кронос на самом деле не так однозначен в своих проявлениях.

Начнем с того, что именно он, титан и сын прародительницы Геи, сверг отца своего Урана, чья бесконечная плодовитость, но в то же время ненависть к своим порождениям, угнетала проявления жизни. Разрезав серпом небо, коим и был Уран, Кронос установил порядок и цикличность, а значит, он первый, кто заявил о таких понятиях, как мера и достаточность.

Франсиско де Гойя и Лусиентес.

Сатурн. 1820–1823 гг.

Однако, как бы сейчас сказали, не проработав отношений со своим отцом, он пришел к такому же исходу: к пожиранию детей своих, дабы избежать свержения. Карл Густав Юнг называл подобных персонажей «архетипами разрушительного начала», а если иначе – тенью, в которой отцовская функция превращается в контроль, в удушение и в отказ в свободе. Как это ни удивительно, но подобный Кронос как архетип может быть взращен и в матери, если в психике женщины превалирует более желание властвовать, нежели созидать.

Самым впечатляющим изображением не только в плеяде работ, повествующих об истории начала мироздания в понимании древних греков, но и в целом в истории искусства, с уверенностью можно назвать картину Франсиско Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына».

Питер Пауль Рубенс.

Сатурн, пожирающий Сына. 1636–1638 гг.

Написанная гениальным испанским мастером в пору, когда рассудок начал покидать его, прямо на стене Дома Глухого в Мадриде, фреска поражает мрачными тонами, контрастирующими с безумными глазами божества и кровью, льющейся красными потоками. Старик, немощный, покинутый, потерявший разум, вгрызается в плоть собственного ребенка. Кронос, вовремя не передавший власть, уже не про порядок, систему и время – он про безумие и хаос. Сатурн Гойи – это не царь, а монстр, тот, кто даже не знает, что он ест и зачем, он полон страха, животного и уничтожающего.

Этот же сюжет воплощает фламандский художник Питер Пауль Рубенс, в трактовке которого мы видим будто живых Кроноса (Сатурна) и одного из его детей. Рубенс, будучи певцом красоты человеческой плоти, пишет и отца, и младенца настолько реалистичными, что если в случае с Гойей мы сталкиваемся с непостижимым безумием, ввергающим в ужас, то здесь реагируем прежде всего телом, чувствующим боль.

Важным представляется отметить, что Кронос – это архетип не только отца, но и времени как процесса. Времени, которое ставит границы жизни, безучастного к нашим страхам и стенаниям. История Кроноса, изначально установившего порядок и меру, повествует о том, что, если пойти против законов течения жизни, попытаться остановить поток и сохранить контроль над тем, что должно идти своим чередом, мы неизменно столкнемся с уродством и свержением.

Однако, вспомнив нашего героя из другой главы, Зевса, отметим еще один немаловажный нюанс. Зевс освобождает своих братьев и сестер, дав отцу зелье, жизнь побеждает, но Кронос не уничтожен. Он в подземелье, в тени, в незримом присутствии.

Мы не можем уничтожить ни время, ни образ отца в себе, но можем освободиться от их власти благодаря взгляду в будущее с открытым сердцем.