Рядом с прудом костер, бумага горит, как солома. Коробка в середине долго не загорается, потом разом вспыхивает, пламя взметнулось на несколько метров.

Теперь здесь остался только молодой эсэсовец, который поддерживает огонь. Он долго смотрит на Рене, потом берет новую коробку. Рене подходит ближе, останавливается перед костром, лицу жарко, она отворачивается, пятится. Подбирает несколько листков. Поднимает их, подносит к глазам – всё на немецком, готический шрифт, незнакомые имена. Досье женщины по имени Ингеборг Бланк, с фотографией в профиль и в три четверти. Суровое лицо, волосы заплетены в косы. Рене различает слова, Kindesvater, это значит «отец ребенка», и имя мужчины, Рудольф Вернер, сведения о нем, дата рождения, воинское звание, адрес, несколько абзацев, написанных от руки. Бросает листок.

Пошатываясь, переминается с ноги на ногу. Тыльной стороной руки утирает пылающее, взмокшее лицо. В отсветах огня ее волосы кажутся еще ярче, так и горят. Они впитывают жар, раскаляются так, что не притронуться. Если она останется здесь, волосы вспыхнут. Расплавятся, будто красная медь.

Там, в одной из этих коробок, ее собственное досье. И досье Артура Фейербаха. Его адрес. Все, чего она о нем не знает, не успела узнать. Там надежда когда-нибудь с ним встретиться. Может быть, пепел, который она стряхивала со своего платья, – от их бумаг.

От Артура Фейербаха у нее осталась фотография, разорванная и склеенная, но так и не разгладившаяся. Письмо, которое она так часто разворачивала и складывала, что сгибы начали протираться, бумага расползается, несколько дней назад ей показалось, что чернила выцвели, и тогда она снова вложила его в конверт и больше не смеет прикасаться к нему – будто к реликвии. От этого человека у нее ничего не осталось, кроме истрепанного листка бумаги. И Арне. Арне не будет знать своего отца, думает она, и лицо тут же искажается от гнева. Да что ж такое, Арне, такой красивый, такой совершенный, такой невинный, – и без отца, который баловал бы его и защищал. Артур Фейербах их бросил, сделав выбор – идти сражаться и, наверное, погибнуть. Пусть же пылают эти костры, пусть все горит огнем, пусть горят эти фрицевские шлюхи, которые смотрят на нее свысока и шепчут die Französin, когда она идет мимо, шепчут и посмеиваются. Пусть эти костры все спалят, все уничтожат, и пусть французские сволочи и немецкие сволочи перебьют друг друга, чтобы никого не осталось. Так сдохни же, подлый немец. Сдохни, Артур Фейербах!