Дом «Хохланд», 15 марта 1945
Закрыт дом «Винервальд» в Австрии. Сегодня утром к нам оттуда с обозом армейских грузовиков прибыли сорок девять матерей, восемьдесят три ребенка и пять медсестер.
Теперь нас, сестер, сорок пять. Осенью было двадцать две.
Дом «Хохланд», 3 апреля 1945
Сегодня в шесть утра во двор въехал армейский грузовик, в кузове были плетеные корзины – дети из дома «Франкен», мы их ждали. Перевозить их поездом стало слишком опасно, и они ехали двести шестнадцать километров проселочными дорогами. Слишком много вражеских самолетов, слишком много бомбежек. Ехать по дороге ночами было вернее. Нам говорили, что их будет двадцать два, а их тридцать семь (!), самому старшему тринадцать месяцев.
Хельга слышит, как у нее за спиной открывается дверь. Инстинктивно тянется захлопнуть тетрадь, потом спохватывается. К ней идет сестра Адельгейд. Ей мешает матрас на полу, его приходится огибать. Эта сестра уверена, что ее начальница знает больше, чем рассказывает. Хельга принимается крутить в пальцах карандаш. Рука лихорадочно дрожит, как в дни, когда она забывает поесть, потому что все время на бегу. Она слышит издалека голос Адельгейд, та заглядывает ей через плечо.
– Я больше не могу работать в таких условиях. Не могу, не могу, не могу. Сегодня мне пришлось разнимать двух пансионерок, которые подрались из-за того, что одна из них, которой дали матрас, заснула на кровати другой. Что говорит доктор?
Чтобы показать, что ей скрывать нечего, Хельга не убирает дневник, хотя и знает, что соседка по комнате сейчас читает из-за ее плеча. Лучше уж так, чем снова застать ее, когда та будет рыться в ящиках.
– Доктор ничего мне не говорит. Я бы очень хотела, чтобы он говорил мне чуть побольше.
– Что же делает фюрер? Когда он наконец применит свое секретное оружие? Доктор Эбнер должен это знать.
– Я тебе уже сказала, что доктор ни разу со мной об этом не разговаривал.
Руки лежат на столе и уже не дрожат.
Адельгейд не отстает:
– Вроде бы он прячет одну партию прямо здесь, в Баварии, ходят такие слухи. Надеюсь, не слишком близко к нам. Каждый день, просыпаясь, я говорю себе, что, может, это будет сегодня.
– Да-да, может быть. – И встает: – Схожу к фрау Беате. У нее это будет сегодня вечером.
Минут через пятнадцать Хельга возвращается. Адельгейд спрашивает, как там фрау Беате.
– Раскрытие всего на четыре сантиметра. До завтрашнего утра не родит. С ней сестра Урсула. А мне лучше несколько часов поспать.
И она ложится на спину. Чувствует под подушкой тетрадь. Сердце у нее колотится, как колотится всегда, когда она хочет отдохнуть. Она не уснет, сегодня – нет, пока что нет. Она носится, хлопочет, целыми днями и ночами суетится, чтобы ни о чем не думать. Но стоит ей прилечь, как мысли и слова начинают тесниться, они возвращаются, и ей с ними не справиться.
После того случая она старается как можно меньше времени проводить в корпусе, где живут польские дети. Эта старая дура из Дюссельдорфа явно права, они не сироты. Неприятные слова старухи снова и снова прокручиваются у нее в голове, а лицо расплывается по мере того, как Хельга погружается в полусон.
Потом она мгновенно из него выныривает, и ей кажется, что она больше никогда не уснет. Она думает про доктора, тот часто говорит, что расово чистые матери неохотно расстаются с детьми. И не надо их принуждать, надо искать решения, чтобы они могли забирать детей с собой, уезжая из «Хохланда», или позже, через несколько месяцев, через год… Но спрос на усыновление огромный, значит, надо находить подходящих детей где-то еще. Или брать где-то еще. Красть. Почему она так долго этого не понимала.