Семнадцать вагонов с одеждой и постельным бельем, восемнадцатый – с мыльной стружкой. Они всю вторую половину дня перетаскивали этот груз с вокзала на склад. Теперь надо разбирать, раскладывать. Простыни, чехлы, банные полотенца. Одежда для младенцев. Детская. Женская. Летняя, зимняя, на все сезоны, платья, жакеты, шубы. Работа легкая, а день уже подходит к концу. Еще один день – и он все еще жив. На ногах. Нетвердо, но стоит на ногах. Его больше не лихорадит. Спина зажила. И он снова хочет есть.

Он охапками вытаскивает мешки с одеждой, уже по первому разу рассортированной, теперь ее надо оттуда вытряхнуть и сложить. Платья – однотонные, полосатые, в горошек, шерстяные, шелковые, бархатные, короткие, длинные, приятные на ощупь. Десятки кучек. Ткани пахнут духами, цветами и нафталином, пахнут потом и мылом, женщиной и затхлостью. Запах толпы женщин впитался в волокна, он становится сильнее, окутывает его, по мере того как Марек вытаскивает вещи.

Он подносит к носу голубое платье. Дразнящий фруктовый запах. Платье длинное, маленького размера – должно быть, его носила элегантная женщина, наверное, богатая, он снимает с платья длинный светлый волос. В прежней жизни он иногда находил такой волос на своей одежде или в постели. Он играл с волосами Ванды, целовал их. Неужели это и правда было, ему не верится.

Откуда берется вся эта одежда? Евреям разрешают взять с собой только один маленький чемоданчик, когда они едут в лагеря, чтобы там работать. Или умереть, как умер бы он сам, если бы остался в Дахау. В Дахау он тоже видел кучи вещей. Людей заставляли раздеваться и влезать в полосатые робы заключенных.

Он берет соболью шубу, зарывается лицом в мех, от которого пахнет молодой женщиной, брюнеткой с роскошными волосами. Больше никогда не мерзнуть. Он водит рукой по шкуре зверя, как ласкал бы девичью спину, чувствует в кармане что-то твердое. И чувствует, как ворсинки сразу же отделяются, остаются у него на ладонях. Он двумя пальцами выщипывает несколько шерстинок, они порхают в лучах света, шуба распадается у него в руках. Ему становится тоскливо, он бросает шубу. Трогает указательным пальцем зубы, большим проводит по деснам. Вздыхает.

Кидает шубу на кучу одежды. Вытаскивает вещи из других мешков. Запахи манящие и отталкивающие, пахнет смертью и разложением. Он отбрасывает тряпье подальше от себя, как будто оно заразное. Морщится – от резкого движения что-то разошлось, что-то течет у него по спине, вытекает, сукровица или кровь.

Он неуверенно подходит к груде шуб, снова берет ту соболью, которую гладил, вдыхал ее запах, любил, мех сыплется от малейшего прикосновения, остается у него на пальцах. Мороз по коже. В кармане что-то твердое, конверт. Марек вытаскивает его, складывает, прячет в башмак.

Заколдованный гардероб, куда явилась тень Ванды. Он за несколько месяцев забыл Ванду, а он ведь так ее любил. Что-то в нем все еще ее любит. Любит, как можно любить кого-то, кого знал ребенком, а потом потерял из виду, потерял очень давно. Лихорадка после порки вновь привела Ванду к нему. Она стала появляться в страшных снах, в этих снах теряешь зубы, ногти, волосы. Умираешь.

Вот что от нее осталось: черты, которые он уже не может удержать, они стали зыбкими, и когда он закрывает глаза, вспоминая ее лицо, то веки у него дрожат, как он их ни сжимает, и лицо не делается от этого более четким. Осталась ее тонкая, далекая, размытая фигура. Но вспоминать облик все равно что пытаться уловить жест. Марек старается сосредоточиться на хорошо знакомых подробностях. Ее маленькие белые руки с овальными ногтями, точеные ноги с тонкими щиколотками, чуть раскосые синие глаза, он думает о них, но картинки расплываются, меняются, очертания подвижны, цвета неверные, неуловимые. Образ превращается в описание призрачной Ванды.

От нее осталось застрявшее у него в горле рыдание. Где же Ванда? Раньше, даже в ее отсутствие, она была везде. Куда бы он ни посмотрел, она была там. Жива ли она еще? Он в это верит, как верит с недавних пор в существование Бога. Хотя теперь он думает о ней только тогда, когда у него есть силы молиться. У него полон рот собольего меха. Он проводит пальцем по языку. Сплевывает рядом с кучей одежды. Не на вещи, нет, они слишком похожи на одежду, оставшуюся от покойниц. Он надеется, что она все еще там, где он ее оставил. Он в этом сомневается. Когда его забрали, она была его связной. И нелегальной женой. За ней следили, как и за ним самим. Она была слишком узнаваема. Слишком известна. Слишком красива. У жизни есть мерзкая тяга к истреблению красоты. Легче всего, думает он, выживать подлецам и мерзавцам. Она тоже была беременна. А во время войны хрупкая жизнь ребенка только и может, что угаснуть, как свеча между подушечками большого и указательного пальцев. Радуйся, Мария, благодати полная, – он молится за душу будущего ребенка.

Он тайно обвенчался с Вандой в прошлом году. С 1942 года поляки уже не имели права вступать в брак без разрешения властей, в котором им почти всегда отказывали. И все же они венчались в церкви, священники им помогали. Когда от таких тайных браков рождались дети, их забирали и увозили в рейх, терялся всякий след, и что с ними было потом? Ребенок у Ванды должен родиться в конце декабря. Рождественский ребенок. Если она не сумеет спрятать его в надежном месте, он исчезнет, и при этой мысли ребенок становится для Марека еще более далеким, еще более абстрактным. Реальным его делает только Ванда. Ребенок – ничто, Ванда – все. Была всем, когда сам он был человеком.

Возможность ее смерти мелькает иногда, будто молния, едва в него не ударившая, но боль и ощущение пустоты мгновенно уходят, к нему возвращается уверенность, что когда-нибудь он с ней встретится, если сам выживет. О ребенке он никогда не думает. Он уже ловил себя на том, что злится на ребенка, который истощает Ванду, лишает сил, когда все силы ей необходимы. И даже злится на него за то, что сам голодает. Только бы найти Ванду, и у них будет целая жизнь, чтобы обзавестись ребенком, другим ребенком. Этот явился не вовремя, случайно, шел бы он восвояси. Когда ему приходит такое в голову, он молится. Читает «Радуйся, Мария» и говорит себе, что недобрыми мыслями он, несомненно, навлекает беду на будущего ребенка. Но сколько бы он себя ни упрекал, он не верит в невозможное чудо соединения втроем, их будет только двое. И он выбирает Ванду.

Марек Новак еще верит, что у него есть выбор. Что если он выберет Ванду, то она будет жить.

Это одна из фраз, которые он раньше часто повторял: «Всегда есть выбор». Всем, кто говорил: «У меня не было выбора». Выбор всегда есть. Правда, сделать его бывает нелегко. Порой за него приходится очень дорого заплатить. Те, кто говорит: «У меня не было выбора», выбрали то, что легче. И вдруг он думает, что если бы они с Вандой тогда тоже сделали такой выбор, сейчас они были бы вместе, счастливые и сытые. Внутри у него все каменеет, он сжимает зубы и ускоряет темп. Вещи летят, заламываются, складываются, образуют валы, запахи и цвета смешиваются, пестрые кучи, дряблые трупы тканей.

И он говорит себе, что ошибся, так сильно ошибся, надо было выбрать счастье. Он судорожно вздыхает, вот-вот заплачет. Дергается от сильного удара по плечу – дубинка неслышно вошедшего Заутера попала по не совсем зарубцевавшейся коже.

– An die Arbeit! Und schneller!

Марек на мгновение замирает и вновь принимается за работу, не поднимая глаз. Он говорит себе: все, что он сделал, на самом деле было бесполезным. Что он спас, что получил, что купил ценой своего счастья? А может, и ценой своей жизни. Все эти напрасные мучения. Он задыхается от ярости, ему хотелось бы выть от ненависти. Он чувствует, что кожа на плече горит, рубашка намокла, снова потекла кровь. Значит, правы были другие, все те, у кого «не было выбора». Он старается успокоиться. Отче наш. Сущий на небесах. Да святится. Имя Твое.